Кая слушала.
Внимательно слушала. И даже что-то понимала. Не всё, наверное, хотя что тут можно не понять? Темная сила стекается к городу и влечет за собой тварей.
— Ещё одним симптомом может служить появление характерных для предгонного периода стай. К примеру здесь…
Всю стену думной залы занимала карта.
Огромная такая.
И в центре её черным многоугольником встал город. От него расходилась паутина не дорог, но троп, а вот дальше… Кая и не знала, что тот, наружный, мир столь велик.
На карте серыми рукавами тянулись русла рек.
И огромным пятном, точно закрытым глазом великана, виднелось озеро. Горели здесь искры — деревни Диких, о которых здесь, выходит, знали.
— И здесь вышли к воде стаи мамутов, а с ними — носороги и белые олени, — указка в руках Белогора скользила вдоль извива реки. — Стоит обратить внимание, что как и в прошлый раз основная масса собирается…
На серо-белой поверхности крепились резные фигурки зверья. И Белогор, поднимая их с подноса, одну за другой выставлял, пока поверхность озера почти не исчезла.
— На мой взгляд очевидно, что в самое ближайшее время начнётся гон. Поэтому сейчас надлежит сосредоточить все усилия на обороне, — он отложил указку и встал перед картой, скрестив руки за спиной. А ноги расставил широко, будто готовясь устоять перед ветром, что зарождался там, за спиной Каи. Пока ветер сплетался из гудящих голосов, но это пока…
А Белогор выглядел чужим.
Незнакомым.
В этом бархатном наряде, может, без шубы и шапки, но теперь ясно, что он не простой волхв, а княжий сын.
Князь тоже тут. Его место — на кресле, тогда как прочим положены дубовые лавки. Следует заметить, что довольно твердые, неудобные.
И Кая притомилась сидеть.
Да, сперва, когда она вошла в Думную залу, то поразилась красоте её. Белые стены, покрытые тонкой вязью узоров. Золото и серебро. Алая блестящая эмаль и синяя же. Карта вот эта, выделявшаяся серостью и бледностью, а на других стенах — рисунки, сотворенные то ли руками, то ли силой. Если приглядеться к ним, рисунки оживали.
Вот древо мира.
И творение.
И твари, которые обретаются, что в корнях, что у кроны.
Белобог по одну сторону её распростер лебяжьи крылья, и сквозь полупрозрачные перья их на земли ложится теплый свет. К нему тянутся и травы, и дерева, и звери, и люди. И на другой стене, по другую сторону Древа, раскрывает крылья Чернобог, и на перьях блестят звезды, и смотрят ввысь уже другие травы, другие дерева.
Звери.
И люди.
Она замерла, завороженная этим великолепием, готовая смотреть на него вечность. Вечности не дали. Кто-то толкнул, кто-то прошёл мимо, а дядя, взяв за локоть, потянул в сторону.