Значит, вот он, мой младший брат. Выглядел он измождённым, но явно гораздо лучше, чем когда его освободили. Волосы были аккуратно подстрижены, впалые щёки гладко выбриты. По рассказам Базилевского, в темнице Муратова ему не позволяли ухаживать за собой. Но здесь, в колонии, Михаил смог привести себя в порядок.

— Что читаешь? — спросил я.

— Твою мать! — Миша подскочил на койке и огляделся. — Кто здесь?

— Тише. Я здесь, на окне.

На железной двери распахнулось окошко, и показался чей-то недружелюбный взгляд.

— У тебя всё в порядке?

— Не у «тебя», а у «вас», — ответил Михаил, глядя при этом на ворона. — Сколько можно повторять?

— Не привык я к заключённым на «вы» обращаться, — пробурчал надсмотрщик из-за двери. — С кем ты… вы там разговариваете?

— Да ни с кем. Очень эмоциональный момент в книге, вот и всё, — сказал мой брат, не спуская взгляд с ворона. — И вообще, я не заключённый, а пленник, — на его лице расцвела улыбка.

— Понятно, — буркнул надсмотрщик и закрыл окошко.

Михаил вскочил с койки, уронив книгу на пол. Подбежав к окну, он вцепился в решётку единственной рукой и зашептал:

— Володя, это ты?

— Да, брат, — ответил я. — Рад видеть.

— Я бы сказал то же самое, но вижу перед собой только птицу, — усмехнулся тот. — Зато я чертовски рад слышать твой голос! Ты где-то рядом?

— Нет, я в нашей усадьбе.

— Но как…

— Я улучшил артефакт. Связь всё ещё плохая, но я скоро это исправлю. Как ты? С тобой здесь хорошо обращаются?

— Приемлемо, — фыркнул Михаил. — Намного лучше, чем у Муратова, это точно.

— Рад слышать. Я очень хочу поболтать с тобой, но у нас мало времени.

— Да-да, всё в порядке. Перед тем как ты начнёшь задавать вопросы, дай я кое-что спрошу. Когда ты собираешься вытащить меня отсюда?

— Базилевский делает всё, что может. Мы хотим доказать, что граф Муратов нарушал правила содержания знатного пленника…

— В смысле, вы хотите это доказать? Просто вызовите меня в суд, я в самых ярких красках расскажу, что со мной там делали!

— Тебя пытали? — спросил я.

— Смотря что считать за пытки. Ногти мне не вырывали, но безвылазно держали в темноте и очень плохо кормили. Ты когда-нибудь пробовал питаться семь месяцев одной овсянкой?

— Нет.

— Не советую, — покачал головой Михаил. — Когда мне здесь принесли овсяную кашу, я чуть не кинулся на надсмотрщика.

— Мы тебя вытащим, — уверенно сказал я. — Но это не так просто. Сам понимаешь.

— Да, понимаю, — вздохнул Миша. — Грёбаная бюрократия. Надеюсь, что Рудольфик заплатит за то, что украл семь месяцев моей жизни.

— Он заплатит за всё, обещаю. А пока ты можешь рассказать мне кое-что об Очаге?