«Ты как дальше жить будешь? — пылала в мозгу мысль, — если станешь снова нормальным?»

И я понимал, что — никак. Не смогу.

А, значит, нет у меня решения, которое позволило бы отыграть свою роль.

Но… что можно сделать? Повернуться и сказать, что нет, не буду? Но как быть с голодом?.. Блин, у меня, наверно, из-за него мозги совсем отшибло. В конце концов, можно попросить Соню поделиться. Не обязательно ведь её кусать до этого, а мне много не надо. Я чувствовал, что пол кружечки хватило бы!

Почему я сразу повёлся на росказни Тары? Почему согласился с её правилами?

Да. Я могу уйти. И пусть только попробуют мне что-то сделать!

Но пацан, который продолжал смотреть на меня влажными, полными боли глазами, в которых застыла смесь ужаса и безумной надежды…

В лучшем случае это сделает кто-то другой. Может, сама Тара.

Но что я ещё могу?

Многое, на самом деле. Меня ведь вылечили от неизлечимой болезни, которую сами же наслали. Значит, я тоже могу сделать это для пацана.

Он станет ночным. Непонятно, как к этому отнесутся местные. Но даже если они будут против — я ведь не собираюсь его оставлять в этом состоянии! Если у меня самого есть надежда вернуться — то почему бы не сделать то же самое для мальчишки? Вернёмся вместе. Или будем вместе пытаться адаптироваться к этому дерьмовому миру. В новом качестве.

Патрик ввёл немного своей крови мне прямо в вену. У меня же под рукой не было шприца или капельницы. Но каким-то образом я точно знал, что есть и другой путь.

Я подошёл к ритуальному сосуду и достал нож. Мать мальчика смотрела на меня чёрными от горя глазами. Она сталась держаться изо всех сил. Я видел, как подрагивают её руки, чувствовал её желание погладить своего ребёнка, который вот-вот должен уйти навсегда.

«Больше всего в смерти мы боимся не боли и неизвестности, — вдруг понял я, — мы боимся расставания навеки со всем, что мы любим».

Вместе с ножом я подошёл к мальчику. Он глядел мне в глаза, стараясь забыть о боли, чтобы выглядеть достойно в свой последний миг. Он даже нашёл силы посмотреть на маму — и улыбнуться.

Я полоснул себя по запястью, рассекая вену. Чувствовал, что нужно много крови, чтобы пойти таким путём. Патрик экономил, когда пользовался шприцом. Мне же предстояло отдать гораздо больше.

Я приложил запястье к потрескавшемуся рту ребёнка. Он смотрел на меня с недоумением. А потом жадно припал к потоку крови и закрыл глаза.

Его мама поднялась со своего места, и встала в ногах. В её глазах полыхала безумная надежда. Кажется, она боялась даже дышать.

Я терпел столько, сколько было нужно. Потом зажал руку, чтобы остановить кровь.