Колонку поставила в третьей комнате, на подоконник, и врубила погромче. Играло что-то старое, из тех плейлистов, что остались у меня с университета, — быстрые песни, под которые когда-то хорошо было краситься перед вечеринками. Сейчас они звучали почти издевательски, но через полчаса я поймала себя на том, что двигаю ногой в такт.
Комната была не запущенной в квартире. Здесь стоял стол, заваленный газетами. На подоконнике — банки из-под кофе с гвоздями и шурупами, на стене — гвоздь с обрывком верёвки, на полу у плинтуса — слой пыли, в котором остались следы от наших ног.
Я начала с газет. Складывала в мешки, по десятку листов, и от них шёл тот особый запах старой бумаги — сухой, пыльный, чуть сладковатый. Между страницами попадались вложенные листки: список покупок, рецепт, квитанция за 2009-й, вырезка с кроссвордом, в котором были заполнены три слова, и все три — неправильные.
Один листок я всё-таки прочитала. Он был не газетный, из тетради в клетку, и на нём рукой Зои Борисовны было написано: «позвонить Валентине». И больше ничего. Ни даты, ни объяснений.
Стол был тяжёлый, письменный, с тумбой на правой стороне. В тумбе лежали пуговицы в жестянке из-под чая, моток чёрных ниток, две зажигалки, пинцет, напёрсток, сломанные часы и сложенная вчетверо карта города, потрёпанная по сгибам.
В ящике стола, самом верхнем, оказались фотографии. Стопка, перехваченная аптечной резинкой. Двадцать или тридцать снимков, глянцевых, с белой рамкой, все примерно одного формата.
Я села на пол и стала смотреть.
Молодые люди на фоне реки. Девушка в коротком платье, смеётся, держит мороженое. Компания за накрытым столом, и в центре — женщина, которая очень похожа на Зою Борисовну, только лет на тридцать моложе: крупное лицо, тяжёлые светлые глаза, и она смотрит в объектив прямо, чуть насмешливо.
А рядом, на нескольких снимках, — другая. Тоненькая, темноволосая, с косой, уложенной вокруг головы. На одном фото она и Зоя Борисовна обнимаются за плечи, и обе смеются так, что у обеих закрыты глаза.
Валентина. Её я узнала не сразу, но узнала: та же линия носа, те же тонкие губы.
Она была красивой. Не «милая», не «приятная» — по-настоящему, той красотой, которую видно на старых снимках и которая не зависит от качества плёнки. Тонкая талия, длинная шея, гладкое лицо.
Я подержала этот снимок в руках, потом сунула всю стопку обратно в ящик и закрыла его.
К обеду комната освободилась настолько, что в неё стало возможно войти и не спотыкаться. Я вымыла пол, дважды, с белизной, и вынесла четыре мешка мусора на площадку. Пыль осела на подоконниках белым налётом, и я протёрла их тоже.