— То есть ты думаешь, я себе придумала?
— Я думаю, ты вымоталась. — Она выпрямилась и посмотрела на меня. — И это нормально. Дай себе выспаться.
— А стучали-то не только мне в голове.
— Стучали, — согласилась она. — Кто-то стучал, но не в три ночи с барабаном. Просто кто-то ошибся дверью, а ты потом три часа не спала. Всё вместе и сложилось.
Спорить было нечем. Тем более что за ночь не стукнуло ни разу.
— Ладно, — сказала я.
— Вот и умница. — Вика встала. — Я поехала за Ванькой, у меня автобус через двадцать минут.
Она ушла, и в квартире стало тихо и очень светло.
Я пошла в спальню убирать постель.
Отогнула одеяло, сняла наволочку, потом взялась за подушку — и под ней что-то белело.
Квадратик, глянцевый, с белой рамочкой. Фотография десять на пятнадцать.
Я взяла её и не сразу поняла.
На снимке была я. Спала. На боку, подтянув колени, с подвернутой под щёку рукой, с открытым ртом. Волосы разметались по подушке, лицо помятое, на щеке след от складки наволочки.
Свет в кадре был жёлтый, резкий, снизу — от лампы в прихожей. Ракурс сверху, чуть сбоку. Снято с близкого расстояния, метра полтора, не больше.
И это была эта ночь. На мне была та футболка, в которой я спала. И простыня новая, серая.
Я села на кровать и перевернула снимок. На обороте ничего не было. Ни подписи, ни даты.
— Так, — сказала я вслух.
Первое, что пришло в голову, — Вика. Кто ещё. Она ночевала, вставала ночью, она так и сказала: «Все встают ночью». И она из тех, кто вечно снимает — Ваньку, котов, ценники в магазинах. У неё в галерее было четыреста снимков, из которых триста — дубли.
Я села на кровать и перевернула снимок. На обороте ничего не было. Ни подписи, ни даты.
Она и не подумала сказать. Просто сделала, как делала всегда, и сунула под подушку — шутка, сюрприз, «смотри, как ты спишь». А утром забыла, потому что спешила на автобус.
В субботу мы с Антоном собирались в кино, я написала, что не смогу.
«Всё в порядке?» — ответил он через минуту.
«Да. Просто хочу день побыть одна».
«Понял. Тогда в воскресенье?»
Я поставила «лайк» и закрыла телефон. Врать было неловко, но объяснять — ещё неловчее. Что я ему скажу: подруга у меня, кажется, стучит по ночам в дверь и подкладывает мне фотографии, и я не знаю, то ли обижаться, то ли смеяться. Со стороны это выглядело как ерунда.
Вика за весь день не написала ни разу. Раньше такого не было, чтобы мы молчали так долго, и тишина эта лежала в телефоне тяжёлым камнем.
Я решила, что не напишу первой.
Первым, что я сделала, — открыла окна во всей квартире и включила музыку. Не потому, что хотелось, а чтобы в доме был хоть какой-то голос.