И тут Вика наконец открыла рот.
— Зоя Борисовна.
Та обернулась.
— Ну?
— И всё-таки, — сказала Вика, — как вы так быстро изменились?
— В смысле?
— В смысле, вы выглядите на двадцать пять лет моложе. — Вика встала тоже, и они оказались друг против друга. — На двадцать пять, не на пять. У вас руки другие, у вас шея другая, у вас осанка другая. От деревенской морковки так не бывает. Я сама деревенская, у меня бабушка в деревне, там все так живут и все в семьдесят такие же, как в шестьдесят. И никто не молодеет.
Зоя Борисовна поджала губы.
— Ну, значит, у вас бабушка не так живёт.
— Так.
— А у меня так. — Она дёрнула плечом. — Всё, девочки, я пошла.
И она правда сделала шаг, и Вика шагнула за ней.
— Зоя Борисовна, — сказала она громче. — Мне кажется, вы что-то скрываете.
— Я? — Зоя Борисовна обернулась резко. — Что мне скрывать?
— Расскажите, что не так с квартирой.
— Да что с ней не так! — Она повысила голос, и на нас обернулся соседний столик. — Стоит, как стояла, крыша на месте, стены на месте. Что вы ко мне пристали?
— Мы не пристали. Мы сидим в кафе и разговариваем, — сказала Вика спокойно. — А вы рвётесь, как будто вам тут тяжело.
— Мне некогда!
— Вы на минуту дольше посидите.
— Вы не имеете права меня задерживать! — сказала Зоя Борисовна. — Вы мне никто, вы не полиция.
И Вика сказала:
— Полиция была.
Зоя Борисовна замерла.
— Что?
— У Анны была полиция, — сказала Вика ровно, как по бумажке. — Она написала заявление. Ваши старые вещи и все вещи, что нашли в квартире после проникновения, забрали на экспертизу. И ваши данные тоже передали — как бывшей собственницы. Так что, я думаю, к вам будут вопросы. Может, и не сегодня, но будут.
— Вы всё равно не поверите, — сказала Зоя Борисовна. — Ни одна не верит.
— Мы верим, — сказала Вика.
— Ага. — Зоя Борисовна посмотрела на неё и усмехнулась без веселья. — Все так говорят, пока не дослушают.
Официант принёс на подносе кофе, чай, два десерта в стеклянных креманках. Расставил, забрал пустое. Зоя Борисовна взяла свой кофе обеими руками, хотя он был горячий, и подержала, будто грелась.
И заговорила — и голос у неё сразу стал другой. Не тот, что на крыльце и в агентстве. Медленнее, ниже.
— Давно это было, — сказала она. — Несколько десятков лет. Уже и не помню сколько. Жила девушка. Красивая была — не в смысле «милая», а по-настоящему: стать, лицо, коса. Мужчины за ней ходили табунами, письма в ящик кидали, под окнами стояли. Она одна в этой квартире жила, из родни — только бабка в деревне, далеко, в Петровке. Мать её померла рано, а с бабкой они не то чтобы общались. Бабка её всё время дрючила. Приедет — и пошло: не так села, не так сказала, не так живешь, не так дышишь. Всё не так. Носом тыкала, как котёнка.