— Тогда ко мне, — сказала она. — Собирай, что надо, и ко мне. Не спорь.
— У тебя Ванька.
— Ванька в школу ходит и в продлёнку. Он тебя любит. И он в курсе, что тётя Аня в беде.
— Ты ему сказала?
— Сказала, что у тёти Ани воры. Он теперь тебя охраняет, между прочим.
Я не стала спорить. Собрала сумку — джинсы, две футболки, свитер, бельё, косметичку, зарядку, документы.
Дверь заперла на оба оборота. Ключ положила в карман, а не в сумку, и всю дорогу держала за него пальцами.
У Вики пахло жареной картошкой. Ванька, в наушниках, сидел на полу перед телевизором и, когда мы вошли, встал и сказал очень серьёзно:
Разбудил меня телефон — звонил, а не писал, и я успела испугаться, пока не увидела на экране «Антон».
— Привет, — сказал он. — Ты не спишь?
— Уже нет.
— Извини. — Пауза. — Слушай, у меня сегодня выходной. Давай я приеду, что-нибудь поделаем.
Я лежала и смотрела в потолок. В коридоре висели ключи и тихо позвякивали.
— Давай, — сказала я. — Только чуть-чуть. Плинтуса в третьей, я их так и не прикрутила.
— В одиннадцать буду.
Я встала, умылась, надела джинсы и чистую футболку. Позавтракала — впервые за много дней нормально, с бутербродами и кофе, — и даже успела вымыть чашку до его прихода.
Он позвонил в дверь ровно в одиннадцать. Вошёл, разулся, поставил сумку.
— Привет.
— Привет.
Он прошёл в коридор и вдруг остановился, глядя на мою конструкцию: нож, нитка через весь коридор, ключи, кастрюля.
— Это что?
— Сигнализация.
— Погоди. — Он наклонился, потрогал нитку, посмотрел, как она идёт к ручке. — Это ты сама придумала?
— Сама.
Он выпрямился и посмотрел на меня с таким лицом, будто увидел впервые.
— Аня, это гениально, — сказал он. — По-настоящему. Если дёрнуть ручку — ключи в кастрюлю, и всё, подъём.
— Работает?
— Работает. — Он подумал. — Только нитку надо потолще, эта оттянется за ночь. И ключи лучше на карабин, а то развяжутся.
Он прошёл в комнату, и там, у окна, остановился.
Было утро, солнце стояло низко и било прямо в окно, и я стояла в этом свету, и он смотрел на меня.
— Ань, — сказал он.
— Что?
— Иди сюда.
Я подошла. Он взял меня за плечи и повернул к свету.
— У тебя седые, — сказал он. — Много. На макушке.
— Знаю.
— Не «знаю». — Он провёл пальцем у моего виска. — Это же за неделю всё, да? Ты вон какая была.
— Какая?
— Не знаю. Другая. — Он отпустил меня. — И морщины. Вот тут, у глаз. Тебе двадцать четыре.
— Двадцать пять, — сказала я. — Через полторы недели.
— Тем более.
Я отошла к столу и села на подоконник.
— Теперь ты меня считаешь некрасивой, — сказала я.
— Я тебя считаю красивой.
— Врёшь.