Она отпила кофе и поморщилась — то ли от горячего, то ли от воспоминания.
— И вот однажды эта девушка смотрит в зеркало и видит у себя под глазом первую морщину. Тоненькую, вот такую, — Зоя Борисовна провела ногтем по воздуху. — И так она испугалась, что у неё ноги подкосились. Села на пол в прихожей и сидит. Двадцать пять лет! Двадцать пять, а она уже покрывается. И в голове одна мысль: с этим надо что-то делать, и немедленно.
— И она поехала к бабке, — сказала Вика.
— Не перебивай, — сказала Зоя Борисовна, не глядя на неё. — Она поехала к бабке. Точнее не она, я. Это была я.
Электричка шла до Петровки два часа, и все два часа она простояла в тамбуре, потому что сидячих не было.
Петровка была обычная, каких сотни: одна улица вдоль речки,пару соседних улиц, серые избы под шифером, палисадники с георгинами, колонка на углу, магазин с вывеской, где от слова «ПРОДУКТЫ» осталось только «ПРОДУ». У магазина сидели на лавке двое и смотрели на приезжую молча, как смотрят на чужую машину.
Бабкин двор был третьим от поворота. Калитка на одной петле, ворота разбухли и не закрывались. Внутри — трава по колено, бельевая верёвка, таз, у крыльца — чурки.
Валентина Михайловна сидела на низкой скамейке у стены сарая и перебирала траву.
Зоя Борисовна поставила чашку.
— Вы Валентину-то мою видели, — сказала она. — Вот и бабка моя такая же была, только хуже. Та хоть добрая, а эта — сухая вся, как веник. Сидит, перед собой пучки разложила и перебирает: стебель к стебельку, лист к листу. Сушила, к зиме готовилась. Полынь, зверобой, ещё что-то, я в этом не понимала тогда. Она это всё по банкам потом, по мешочкам, и в сундук. Всю жизнь так. Колдунья она была, чёрная, настоящая, не то что теперь — по фото гадают и за это по три тысячи берут. Но делала редко, потому что возраст уже не тот. Говорила: на каждый обряд — год жизни, а у неё этих годов наперечёт.
— Так, — сказала Вика. — А люди к ней ходили?
— Ходили, — сказала Зоя Борисовна. — Кто за чем. Кто корову вылечить, кто мужа вернуть. Она никому не отказывала, но и не радовалась никому. По-моему, ей все надоели ещё в шестьдесят лет.
Она помолчала и продолжила, уже ровнее.
— Я в калитку зашла и говорю: здравствуй, бабушка.
Бабка подняла голову резко, как от удара, и посмотрела злым взглядом — не «кто там», а сразу «зачем».
— Явилась, — сказала она. — Что хотела? Опять кого-то приворожить?
— Да нет, бабушка, — говорю. — Я соскучилась по тебе. Мы с тобой так давно не виделись, мы же всё-таки родня.
— Родня. — Бабка отложила пучок. — Спустя два года ты вспомнила, что мы с тобой родственники. Ох, и плохо тебя мамка воспитала. А я ей говорила, говорила, царство ей небесное.