Не могу сказать, будто злую шутку со мной сыграла излишняя задумчивость — милицейский уазик я приметил сразу, как только тот въехал во двор и неспешно покатил вдоль подъездов, просто внимания не обратил. Не заподозрил подвоха, даже когда автомобиль с синей полосой вдоль борта остановился напротив крыльца. Решил, что кто-то из жильцов позвонил по ноль-два, когда Зинку в машину потащили, но ни фига подобного: если с переднего сиденья выбрался младший сержант, то на заднем сидели сотрудники в штатском. Опера.

— Гражданин Полоскаев? — утонил один из них, незнакомый.

Второй лишь злорадно оскалился. Вторым был Марат Маратович Ибрагимов.

У меня как-то совсем уж тоскливо заныло внутри, но виду не подал, беспечно кивнул.

— Он.

Опер небрежным движением предъявил служебное удостоверение, я на него особо даже не взглянул, гадая, что именно мне собираются инкриминировать. Неужто одно из старых дел распутали? Но какое именно? Летнее? Или заказное убийство раскрутить сумели?

Сука!

Свело мошонку, скрутило потроха, и я даже протестовать не стал, когда младший сержант развернул меня лицом к стене и сноровисто охлопал куртку.

— Ого! — присвистнул он, извлекая из кармана револьвер.

— Газовый, — счёл нужным отметить я. — Разрешение имеется.

— Да ладно? — не поверил милиционер.

— Во внутреннем кармане куртки, — подсказал я. — Слева.

Мало того что законодательством не предусматривалось никакого наказания за ношение газовых пистолетов и мой револьвер даже изъять не могли, так дядька ещё и подстраховался, через знакомых в РУВД зарегистрировал его на охранное предприятие.

Милиционер извлёк удостоверение, раскрыл и объявил:

— ЧОП «Корвет»! — прежде чем передать его незнакомому оперу.

— Ка-а-ак интересно! — протянул тот с непонятным выражением.

Ибрагимов ничего не сказал, только сплюнул под ноги.

— Всё? — поинтересовался я, когда обыск подошёл к концу. — Свободен?

Но ни ключи, ни удостоверение, не говоря уже о револьвере, вернуть мне никто и не подумал.

— Лет через десять освободишься! — зло выдал Ибрагимов и велел протянуть руки, намереваясь защёлкнуть на запястьях стальные браслеты наручников.

— А в чём дело?

— В отделении объяснят!

Мои протесты действия не возымели, да я и не драл особо глотку, поскольку был откровенно сбит происходящим с толку. В голове мелькали предположения на счёт причин задержания одно гаже другого, аж тошнота к горлу подкатила и привкус желчи во рту появился. Отчасти успокаивало лишь то обстоятельство, что дядька непременно задействует свои связи и совсем уж жёстко колоть меня не станут.