Приходим к общему выводу, что везение их относительно и конечно. Ну ладно, лето перебедуют — а что зимой делать станут? Вымерзнут и с голоду помрут. По-крайней мере большинство.

Ближе к вечеру впереди появляется очередная деревня. Уже ожидаемо пустующая.

У околицы решаем спешиться. Пройтись пора — задницы с ногами размять, да спинам расслабуху дать. Сменить форму мышечной активности.

Деревушка — совсем невеличка. Глушь. Захолустье. «Медвежий угол». Ни оживленной автомобильной трассы, ни «железки» — поблизости не проходило. В подобных обычно — только старичье свой, невеликий на радости крестьянский век и доживало. И таких на просторах нашей губернии немало было, думаю. А уж в масштабах Рассеи и не сосчитать вовек…

«Наши» американцы, пронаблюдав с десяток подобных убогих поселений — уже не округляют глаз и не лезут с глупыми вопросами о былом состоянии сельского хозяйства в нашем отечестве. Пообвыклись. А то — прямо достали поначалу. И хотя я к этим делам никаким боком, но мне было стыдно. Не то, чтобы: «за державу обидно» — фули мне теперь та держава? Но неловко как-то перед людьми — за весь этот жалкий и убогий пейзаж, в котором жил мой, недалекий в массе своей, народ. Как вон тот дважды перетрансформированный мужик. Жил — местами гордый ложными и подмененными смыслами — несчастный в этом своем невежестве. Да еще и замордованный всеми былыми разнообразными властями, начиная еще от царя Гороха… Вернее будет сказать — выживал. Всю дорогу своей печальной истории…

Ухабистая немощеная дорога с лужами в бесчисленных ямах — сейчас относительно суха. Вдоль нее — темные от времени, ветров и дождей, рассохшиеся доски кривых заборов, местами проломленных. Серый, пыльный — ещё прошлогодний, невыкошенный бурьян. Сараюхи инвалидного вида. Деревянные, покосившиеся в разной степени, избенки. Просевшие рубероидные крыши. Кое-где выбиты окна. Совсем печально жили здешние обитатели. Ни одного кирпичного дома. Впрочем, откуда в подобном месте доходы? С картошки? Себя бы прокормить. И тишина. Ни кошки, ни курицы, ни собаки. Только густое и глухое жужжание мух.

Споткнувшись о начисто обглоданный коровий или конский мосел, за спиной злобно матерится Валерон. Вполголоса. Негромко. Почему-то в подобных местах не разговаривается в полный голос никогда.

Решаю заглянуть в один из домишек… Рядом со входом оборванная веревка для сушки белья — от кургузого забора к сеням, одним углом просевшим в землю. С опаской ставлю подошву на явно давно подгнившее крыльцо. Заходим.

Пыль и грязь. Проржавевшее ведро с погнутой ручкой валяется.