Голову напрягать не пришлось — я многократно читал об этом. Да и в старших школьных классах к нам раза три приходили маститые сурверы, чтобы прочитать скучную до зевоты речь.

— Двенадцатая поправка к девятой статье, — произнес я вслух.

— И о чем гласит девятая статья, сурвер? Просвети меня, — Инверто откровенно наслаждался нашим разговором.

— Там немало всякого. И в том числе о праве каждого сурвера на публичное высказывание. Двенадцатая поправка как раз относится к пункту статьи о публичных высказываниях, — говоря, я одновременно вспоминал, но в памяти нашлось немного.

Политика — не мое. Даже в масштабах нашего крохотного хураканского мирка.

Так я и сказал, предварительно дождавшись, пока Инверто сделает заказ обрадованному таким количеством заказов парнишке, после чего добавил несколько пунктов от себя, пойдя на открытую наглость и попросив не только шесть литров воды, но еще пакет с бутербродами и аренду сетчатой сумки, именуемой у нас почему-то авоськой, для переноски всего этого.

— Политика — не твое, — повторил Босуэлл, когда едва не подпрыгивающий от радости официант удалился, успев получить от богатого сурвера десятку предварительных чаевых. — Ну и зря, Амос, очень зря. Именно политики решают все в Хуракане. Они определяют наше будущее на поколения вперед. И именно их максимальный консерватизм вынудил мыслящих так же, как и я, предшественников создать партию ВНЭКС.

— Пусть так, — ответил я. — Но мне это никогда не было особо интересно.

— Я догадывался об этом, — кивнул он. — Впрочем, что тут догадываться? Твой выбор профессии, уж прости, но крайне банален и предсказуем. Только не обижайся!

— Да я и не думал, — сказал я. — Мне многие так говорили. Я ведь с детства мечтал стать историком.

— И в какой-то мере ты им стал — я о твоей работе чистильщика, — он снова обезоруживающе улыбнулся, без слов прося не сердиться на эти слова.

— Не совсем понимаю… или вообще не понимаю, честно говоря. У меня не получилось стать историком.

— Почему же? Вполне себе получилось, — возразил он. — Кто такие историки? Ответ прост — это те, кто копается в прошлом, а их ближайшие коллеги и чуть ли не родственники — археологи. И те и другие вскрывают пласты прошлого, чтобы выяснить, как и чем люди жили в незапамятные времена, кого убивали, кого защищали, кому молились, что ценили и чего боялись, как чумы. А ты в качестве чистильщика как раз и трудишься в сточных коллекторах над тем, что оставили после себя жители Хуракана — плесень, фекалии, мусор и все прочее. Ты тоже вскрываешь пласты и поневоле изучаешь их. Но это так… лирика слов… А правда жизни в том, что тот, кто живет будущим и жаждет влиять на него, пойдет в политику, а тот, кто дышит прошлым, предпочтет стать историком… или чистильщиком. Я не слишком туманно объясняю?