Он стал серьёзным.

— Слушай внимательно. Несколько дней даже не пытайся вставать. Шов на лёгком свежий. Начнёшь дёргаться — снова откроешь кровотечение. Понял?

Я кивнул. Подполковник ещё раз посмотрел бумаги в планшете.

— Температура будет. Кашель будет. Кровью тоже можешь немного кашлять — не пугайся. Но если начнёшь задыхаться или крови станет много — сразу зови.

— Ясно…

Врач уже собирался уходить, но я вдруг спросил:

— Наших… не привозили?

Подполковник понял сразу.

— Из вашего отряда? С тобой двоих ещё привезли, тоже осколочные. Но с ними всё в порядке почти, ты пока единственный тяжёлый после этого обстрела.

Я снова закрыл глаза. Значит, остальные живы. Хотя бы так. Врач уже сделал пару шагов к двери, потом будто вспомнил что-то и обернулся:

— Да. Ещё одно. Здесь ты долго не задержишься.

Я открыл глаза.

— В смысле?

— Завтра или послезавтра пойдёшь бортом в Ташкент. В окружной госпиталь. С такими ранениями вас стараются быстро в Союз отправлять. Тут война, мест не хватает.

Я несколько секунд молчал. Ташкент. Союз. После месяцев гор, пыли, обстрелов и постоянных боевых выходов, это слово звучало почти как что-то нереальное.

— А обратно? — хрипло спросил я.

Подполковник посмотрел на меня поверх очков.

— Ты сначала выживи и восстановись нормально, разведчик. Потом про обратно думать будешь. После ранения в легкое восстановление от трех месяцев до года занимает. Всё от организма пациента и осложнений зависит. Ну и сам пациент должен соблюдать все предписания врачей и хотеть выздороветь естественно. Не курить, не пить, дыхательной гимнастикой самостоятельно заниматься, да много ещё чего. Так что не рассчитывай на быстрое возвращение, возможно тебя вообще комиссуют,

И вышел из палаты. Я лежал неподвижно, глядя в потолок. Ташкент. От одной мысли внутри появилось странное чувство. Радости, от того что меня увозят из Афгана не было. Скорее растерянность. Будто меня вдруг выдернули из привычной жизни, к которой я успел привыкнуть сильнее, чем сам понимал. Там, в Асадобаде, сейчас парни чистят оружие, спорят в курилке, собираются на очередной выход. Морозов наверняка уже написал рапорт о потерях при обстреле. Шаповалов опять будет таскает мой ПКМ и матерится. Али сидит где-нибудь на броне и курит, вспоминая, как их тогда накрыло возле бани. А я лежу здесь. Под капельницей. С трубкой в боку. И меня уже собираются отправлять из Афгана.

Ближе к вечеру в палату заглянула молодая медсестра.

— Серёгин?

— А…

— Тебе тут передачу оставили.

Она поставила возле койки знакомый РД и небольшой свёрток. Я несколько секунд просто смотрел на вещи. Рюкзак был мой. Выгоревший, с затянутыми боковыми карманами и заштопанным клапаном, который я когда-то случайно порвал о скалу.