На базу возвращались уже ночью. Ехали в пыли, на броне, с пустыми, уставшими глазами и грязные как шахтеры после смены. Пленные сидели в середине колонны, в тентованном ГАЗ-66, связанные, под охраной. Еще две шишиги везли раненых и убитых.
У ворот отряда нас уже встречали. Санитары сразу забрали раненых на вертолетную площадку для эвакуации. Убитых унесли к санчасти для оформления потерь. Пленных увели к особистам. А мы, шатаясь от усталости разбрелись по расположению — чистить оружие, сдавать трофеи, писать рапорта, докладывать, кто сколько израсходовал боеприпасов и отдыхать. Как всегда. Закончился просто очередной, почти рутинный выход на боевые.
Тогда в горах, майор своё слово сказал громко и пафасно. Про Героя Морозову, про ордена всей группе, про представления наверх. Мы послушали, покивали и забыли. Точнее, сделали вид, что забыли. Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий. Морозов как ходил старшим лейтенантом, так и ходил. Мы как таскали на себе в горы автоматы, пулемёты, воду, гранаты и БК, так и таскали. Никаких орденов нам не привезли. Никаких приказов не зачитали.
Сначала Рома ещё спрашивал у писаря штаба:
— Ну что там, по нам бумага ушла?
Писарь только морщился:
— Ушла, ушла. Куда надо ушла.
Потом спрашивать перестали. В Афгане вообще быстро учишься не ждать лишнего. Не ждать справедливости. Не ждать благодарности. Не ждать, что кто-то там наверху вспомнит, как ты лежал на гребне под огнем из ДШК и бил последними патронами вниз, пока у тебя ствол не раскалился от перегрева. Живой вернулся — уже хорошо.
Лето пролетало быстро. Сначала просто стало теплее по ночам. Потом горы выгорели, пыль стала сухой, мелкой, как мука, и лезла везде — в уши, в рот, в еду, в чай, под одежду. На выходах вода стала важнее патронов. Патроны ещё можно было как-то раскидать по группе, взять трофейные, а воду — нет. Фляга пустая, и всё. Хоть лижи камни.
Мы ходили на боевые почти без перерыва. Два дня на базе, три в горах, день на облёте. Потом наоборот. Иногда возвращались ночью, спали до обеда и снова готовились и уходили. Судьба нас пока миловала, ни убитых, ни раненых в группе не было.
Морозов стал ещё суше. Али, так же как когда-то Равиль стал осторожнее, уже не шутил, старался не лезть на рожон, считал дни до дембеля. Муса по вечерам молча чистил свою винтовку и мог часами сидеть, глядя в одну точку. Шаповалов таскал мой запасной ствол и ворчал, что я его когда-нибудь угроблю вместе с пулемётом.
В тот день мы вернулись после очередного выхода к обеду. Ничего особенного. Обычный прочёс зеленки по ложбинам, проверка троп, нашли один пустой схрон и старую растяжку. Стрельбы почти не было. Только ночью кто-то шлёпнул из винтовки с соседнего склона, но даже близко не попал.