Волна ушла по низине. Я чувствовал, как некроз расползается по сети мертвой грибницы, входит в каждый иссохший стебель и в каждую порванную шляпку, — грубо, без разбора, как вода входит в песок.
Земля дрогнула, и на этот раз дрожь шла не от далекого дракона.
Мертвые грибы зашевелились. Сперва был сухой шелест, будто ветер прошел по палой листве, потом качнулись опавшие шляпки, скрюченные хитиновые пальцы заскребли почву, и шелест собрался в общий скрип надрывающейся мертвой материи.
Грибы-солдаты сотнями отрывали от земли свои тяжелые булавовидные ноги. Панцири, припорошенные вековой пылью, поднимались над мелкой порослью, и в пустых впадинах их лиц занималось фиолетовое пламя. Оболочки гигантских дождевиков, до того лежавшие как сдутые кожаные мешки, с шипением наполнялись остаточным газом и неуклюже перекатывались во вторую линию. Один такой не выдержал притока и лопнул, окатив передних бурой трухой. Передние не шелохнулись.
В дальнем конце низины поднялось не то, что я звал. Из-под кургана вылезла спекшаяся масса, в которой угадывались три солдата, вросшие друг в друга еще при жизни, — и встала как один боец с тремя шляпками и пятью ногами. Я потянул ее ментальной нитью. Она пошла. Отделять их друг от друга я не стал.
Разрозненные куски мотыльков и обломки мицелиальных громил слеплялись в бесформенные, но ходячие кучи.
— Мои драгоценные споры! — надрывно пропищал Спорыш, вжимаясь в воротник. — Хозяин, ты тратишь мой бесценный репродуктивный материал на то, чтобы заставить плясать эту гниющую массовку! Да от них труха сыплется быстрее, чем они шагают!
— Помолчи, пупырышек. — Ледяной пот катился по вискам, пальцы на древке онемели до бесчувствия. — Сейчас эта гниющая массовка пойдет пробивать дорогу к обещанному мне мешку золота, который пока считает себя хозяином этих мест.
Держать такую ораву — это как держать в одной руке сотню натянутых веревок и знать, что все они привязаны к тебе. Отклик шел мощный, пьянящий, и я поймал себя на том, что хочу тянуть еще, хотя тянуть было уже некуда.
Что-то в этом месте пошло не так, и я до сих пор не могу сказать, что именно.
Вязь держала. Легион вставал. Но по левому крылу, там, где под землей лежала ладонь непрочерченной почвы и мой кривой узел, отклик приходил с запозданием на полвздоха — и я на этот полвздоха каждый раз оставался с ощущением, что нить уходит не туда, куда я ее тяну. Я списал это на усталость, потому что списать было проще, чем разбираться.
Когда последний споровик с влажным хлюпаньем принял вертикальное положение, я оборвал поток. Свечение рун у ног Ткача погасло разом, все, кроме стяжки: она потлела еще пару мгновений и потухла последней.