Безумно нежной и сладкой…
— А почему бы и нет? — она откидывается на спинку, скрещивает ноги. — Мне много годиков. Я вполне могу позволить себе бокал хорошего вина.
Ее тон — с вызовом. Она дразнит меня, проверяет границы. И, черт возьми, это неожиданно… притягательно.
— Ты изменилась, — выдыхаю я, не в силах скрыть растерянность.
Официант приносит вино. Она берет бокал, делает маленький глоток, прикрывая глаза от удовольствия.
— Может, я всегда была такой? — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Просто вы не знаете меня? Или знали другую меня?
Дан хмыкает, разваливается в кресле:
— Мне нравится. Смелые женщины — это интересно.
Я стискиваю кулаки под столом. Хочется врезать ему за ответные вызовы, но сдерживаюсь. Весь мой мир сейчас сосредоточен на ней — на том, как она держит бокал, как накручивает на палец прядь волос, как кусает нижнюю губу, когда задумывается.
— Ты правда ничего не помнишь? — спрашиваю тихо, почти умоляюще.
Она ставит бокал на стол. Долго молчит, разглядывая игру света в вине. Потом поднимает на меня глаза — в них холод и грусть одновременно.
— А что я должна помнить? — спрашивает она ровно. — Кажется, в тот год все же что-то случилось. И верно, я до потери памяти была немного другой… Если верить вашим ожиданиям, то да, мы встретились именно тогда, когда я все еще была папиной дочкой.
Эти слова — как пощечина. Как удар под дых.
Мне хочется схватить ее за плечи, встряхнуть, заставить вспомнить. Вспомнить наши ночи на Сицилии. Вспомнить, как она смеялась, запрокинув голову, когда я рассказывал глупые истории.
Вспомнить наш первый поцелуй…
Но я просто сижу. Смотрю на нее. И понимаю — она боится. За этой дерзостью, за этой новой уверенностью прячется страх. Она не доверяет нам. Возможно, не доверяет вообще никому.
— Пока я сегодня собиралась, внезапно вспомнила, что папа не смог мне однозначно ответить, почему я так же не помню как лишилась девственности. Может… Может, вы оба знаете — как?
— Знаем, — ответил я. — С нами.
— Обоими? — хохотнула Ангел. — Как такое возможно?
— Я был твоим первым мужчиной, — кивнул Дан по итальянски. Она вздрагивает от смены языка, я выпиваю виски, вспоминая ту ночь. — Мы считали, что ты достойна лучшего мужчины, но ты говорила, что любишь.
— Кого я люблю? — опешила Ангелина.
— Нас. Нас обоих.
Она моргает удивленно.
— Мне папа вообще ничего такого не говорил… Есть ли у вас хоть какие-то доказательства?
Я не сдерживаю смешка.
Тысячи фотографий с камер и сделанных погибшей сестрой Дана, ее забытые вещи в его доме, воспоминания его рабочих…