— Держи. Заслужил.

Я смотрел на золотой кругляш на его ладони. Мокрый от дождя, поблескивающий в свете фонаря. Маленький, простой, с аккуратной гравировкой.

Сотое кольцо.

Я протянул руку. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от того, что рёбра трещали при каждом движении. Взял кольцо.

Оно оказалось тяжелее, чем я думал. Или может просто руки устали.

Надел на безымянный палец правой руки. Кольцо село идеально, словно его делали по мерке.

Я стоял в мокром питерском переулке, под дождём, с разбитой бровью, треснувшим ребром, в порванной куртке и с кольцом сотого номера на пальце.

И впервые за долгое время почувствовал, что всё не зря.

Волков поднялся, отряхнул куртку и протянул мне руку. Я пожал — крепко, насколько мог. Он кивнул и направился к выходу из переулка.

— Волков, — окликнул я его.

Он обернулся.

— Спасибо.

— Не благодари, — усмехнулся он. — Через неделю к тебе придёт какой-нибудь идиот с горящими глазами и скажет «потому что могу». И ты поймёшь, за что я тебя благодарю.

Он махнул рукой и скрылся за углом.

Я остался один. Прислонился к стене. Достал телефон.

Набрал деда.

Один гудок. Два.

— Алло? — раздался голос Фомы. Судя по фону, он что-то жевал.

— Дед.

— Угу?

— Я победил.

Пауза. Чавканье прекратилось.

— Ну наконец-то, — произнёс Фома. — Я уж думал ты там экскурсию по Питеру устроил. Сырники стынут. Когда будешь?

— Дед, я в Питере. Какие сырники?

— Ну, значит, когда прилетишь. Я подогрею.

— Дед…

— Что?

— Просто… Спасибо, деда.

Ещё одна пауза. На том конце что-то зашуршало. Потом голос Фомы — тихий, без обычного ёрничания:

— Я горжусь тобой, Ваня. Мама бы тоже гордилась.

Я сглотнул. Горло перехватило — и не от боли.

— Ладно, — голос деда тут же вернулся в привычный режим. — Хватит тут сопли разводить! Ты ел вообще? Нормально ел, а не эти питерские беляши с вокзала? Найди где-нибудь место поприличнее и возьми там сырников. Интересно, после них будет так же, как после беляшей или все же…

— Дед…

— Что? Питерские беляши — это оружие массового поражения, Ваня! Я один раз попробовал в девяносто третьем году и потом три дня…

— Дед!

— Что⁈

— Я тебе перезвоню, — буркнул я и сбросил.

Убрал телефон в карман. Постоял ещё секунду, глядя на кольцо.

А потом ноги подкосились.

Я даже не почувствовал, как начал падать. Просто мир дёрнулся, потом накренился, а потом затылок встретился со стеной бара, по которой я сполз вниз, оставляя на кирпичах мокрый след.

Перед глазами всё плыло. Фонарь раздвоился, потом расстроился. Дождь капал на лицо, но я уже не чувствовал холода.

Из бара выглянул бармен. Тот самый, с усталым лицом. Увидел меня, сидящего у стены с закрытыми глазами, и тяжело вздохнул.