На полке над письменным столом — переплётные тома с золотым тиснением: Russian General Oil Corporation за тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый годы и толстый альбом Mowbray Holdings Ltd. Annual Report, 1918. На отдельной серебряной подставке — портсигар; гравировка русским курсивом, тоже мельком: Сэру Генри Моубрэю — от благодарных партнёров. Баку, 1913. Картина собралась за те самые полминуты, и без всяких лекций самому себе: лорд Моубрэй, барон, нефтяник, Баку и Грозный до семнадцатого года, Архангельск девятнадцатого, и вот его дочь в кресле с кляпом во рту, в Онтарио, у границы со Штатами, и в её гараже сидел сицилиец с четырьмя женщинами. Большая отдельная история, в которую я сегодня сам себя вписал, не особенно понимая, во что вписался. Но это было дело уже не на сегодня.

Стеклянный шкаф у дальней стены открылся ключом со второго оборота. Двустволка штучной работы Holland Holland, нарезной штуцер Holland Holland, винтовка Westley Richards и — то, что мне было нужно, — рычажный карабин Marlin 1895 под патрон.45–70 Government. Медвежий калибр, для крупной канадской дичи, на которую сэр Генри, видимо, иногда выбирался без необходимости ехать в Африку. Я снял карабин с подставки, проверил магазин — заряжен, четыре патрона; рядом, на нижней полке шкафа, в открытой картонной коробке лежали ещё штук двадцать. Я отсыпал половину в карман пальто, передёрнул рычаг, дослал патрон. На щёчке приклада была инкрустация — те же буквы H. M., что и на портсигаре, я их теперь узнавал.

Webley я нашёл, как и предполагал, в верхнем правом ящике письменного стола: в кобуре, с двумя запасными обоймами на семь патронов и коробкой.455-х. На рукояти — гравированная монограмма H. M., те же буквы. Револьвер тяжелее моего привычного Кольта, но в лесу на ближнюю работу — самое то. Я откинул барабан, проверил — заряжен на все шесть. Защёлкнул, сунул револьвер за пояс, кобуру повесил через плечо под пиджак, патроны рассовал по карманам. Карабин — на ремень через другое плечо.

И только в эту минуту миссис Уинтроп замычала за спиной.

Я обернулся. Она пришла в себя — глаза открыты, лоб нахмурен, в зрачках ярость, замешательство и боль, всё одновременно. Голову она держала на бок, как держат после сильного удара по затылку, когда любое движение шеей отдаётся вспышкой. Платок во рту, лента на затылке, руки за спинкой — она оценила положение мгновенно, как оценила его утром, на крыльце, и снова не запаниковала. Понять, кто перед ней, она уже не могла: лицо у меня было закрыто, шляпа надвинута, перчатки — на руках.