Через четверть часа по дому поползли слухи: генерал сразу прошёл к императрице, и разговор их длился непривычно долго. Когда он наконец вышел, лицо его было непроницаемым, но в осанке появилась та особая твёрдость, которая означала, что он добился своего — или думает, что добился.
На следущее утро всё пошло не по привычному распорядку. Вместо обычного утреннего приёма императрица объявила, что сегодня будет особый совет, на который приглашены лишь ближайшие советники и те, чьи имена прозвучали в докладах генерала. Моё имя прозвучало.
Сердце сжалось, но я не позволила себе ни дрожи, ни суеты. Я выбрала платье тёмно‑синего цвета — не траурное, но строгое, подходящее для женщины, которой нечего скрывать, кроме собственных мыслей. Лизавета помогала мне молча, и в её глазах читалась тревога, которую она не решалась высказать вслух.
— Не бойся, Лиза, — тихо сказала я, застёгивая перчатку. — Если мне придётся защищаться, я сделаю это так, чтобы тебе не было стыдно за свою госпожу.
Она только крепче сжала губы и кивнула.
Зал для советов был полон. Лица собравшихся были серьёзны, а взгляды — осторожны. Все знали: сегодня речь пойдёт не о дорогах и не о налогах, а о чём‑то куда более опасном. Корсаков стоял у стола с бумагами, прямой и собранный, как клинок перед ударом.
— Ваше Императорское Величество, — начал он ровным, отчётливым голосом, — я вернулся из Вильно не с пустыми руками. У меня есть сведения, которые нельзя оставлять без внимания. Сведения, касающиеся не только герцогини Вюртенбергской, но и тех, кто ей покровительствует.
Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, как тяжёлой пыли.
— В частности, речь идёт о графине Варваре Дмитриевне Толстой. У меня есть показания свидетелей, которые утверждают, что она неоднократно передавала герцогине письма и свёртки, содержание которых никому не известно. Более того, есть сведения, что графиня использовала слуг для тайной переписки с лицами, находящимися вне нашей поездки.
По залу прокатился тихий шёпот. Я почувствовала, как на меня со всех сторон скользят взгляды — любопытные, насторожённые, а где‑то и откровенно враждебные. Но я не опустила глаз.
— Показания свидетелей, генерал, — спокойно произнесла я, — вещь удобная: их можно найти, можно потерять, а можно и вовсе придумать. Но я не стану оправдываться перед теми, кто не хочет слышать правды. Если вы хотите обвинений — пусть они будут подкреплены фактами. А не слухами.
Корсаков чуть склонил голову, будто оценивая мою дерзость.
— Факты, графиня, у меня есть, — сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая усмешка. — Например, письмо, адресованное вами некоему господину в Вильно. Оно было перехвачено на почтовой станции. В нём вы просите ускорить подготовку убежища для герцогини Луизы.