Её верность — её щит, её клятва — её судьба.
Осень в Западном крае Российской империи приходит не с первым холодом, а с тишиной — такой густой, что в ней слышно, как оседает пыль на паркете и где‑то в дальних комнатах тихо щёлкает остывающий камин. В такие вечера кажется, будто сам дом прислушивается к тому, что творится в его стенах, и не спешит делиться своими тайнами.
Я отложила перо, дочитав фразу: «Прощайте же, господин граф. Целую вас, госпожа графиня». Чернила ещё не успели высохнуть, как в коридоре раздались торопливые шаги, и дверь в мою комнату приоткрылась.
На пороге стояла Лизавета, младшая камеристка, — бледная, с дрожащими руками. В её глазах читался не просто испуг, а тот особенный страх, который появляется, когда понимаешь: сейчас произойдёт нечто, что изменит привычный порядок вещей.
— Графиня, — прошептала она, — императрица желает видеть вас немедленно.
Я вздохнула, закрыла дневник и спрятала его под стопку бумаг. В этом доме тишина была обманчивой: за каждым шорохом слышался приказ, за каждым взглядом — подозрение. И чем тише становился дом, тем громче в нём звучали невысказанные угрозы.
— Что‑то случилось? — спросила я, хотя знала, что «желает видеть» почти никогда не означало ничего хорошего.
Лизавета покачала головой:
— Не знаю, графиня. Только фрейлины уже собираются в малой гостиной. И генерал Корсаков приехал.
При упоминании Корсакова по спине пробежал неприятный холодок. Он следовал за нами с самой Курляндии, будто тень, и каждый раз, когда его мундир мелькал у ворот очередного поместья, воздух становился тяжелее, словно сам дом сжимался от его присутствия.
Малая гостиная была невелика, но обставлена с претензией на роскошь: тяжёлые бархатные портьеры, позолоченные рамы, фарфоровые статуэтки, которые, казалось, дрожали от напряжения, будто чувствовали, что им не место в этой натянутой тишине.
Вдовстующая императрица сидела в кресле у окна, прямая, словно натянутая струна, в тёмно‑зелёном платье, оттенявшем её бледность. Рядом, чуть позади, стоял генерал Корсаков, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по мне — острый и оценивающий, — и я невольно расправила плечи, не желая показать ни малейшей слабости.
— А, Варвара, — голос императрицы прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Рада, что вы не заставили себя ждать.
— Ваше Императорское Величество, — я склонилась в почтительном поклоне. — Всегда к вашим услугам.
Она кивнула, не сводя глаз с окна, за которым медленно опускались сумерки, окрашивая небо в холодные, приглушённые тона.
— Вы заметили, как быстро темнеет здесь, в Литве? — вдруг спросила она. — Будто сама земля торопится укрыться от чужих глаз.