Возвращаюсь к столу лишь за тем, чтобы предупредить – я уматываю. Эскортница увязывается за мной. По-хозяйски обнимает за пояс, и, прижав к уху свои вареники, ставшие ещё больше, после всего, что я с ней провернул, шепчет:
– Ты ширинку не застегнул.
Опускаю глаза. Упс, и правда. Дёргаю язычок молнии, выпрямляюсь и наталкиваюсь на Женькин полыхающий взгляд.
Евгения
Боль бьет наотмашь. Безжалостно. Так, что в ушах начинает звенеть. Я уже не слышу ни музыки, ни пьяного смеха Саврасова. И не вижу ни-че-го. На секунду пульсирующий свет стробоскопов меркнет и вокруг меня смыкается абсолютная непроглядная тьма. В ней кажется, что рассвет никогда не придёт. Звёзды взорваны.
– Евгения Александровна! – на удивление сильный голос Горозии проникает даже сквозь парализовавшее меня онемение. И я будто попадаю в воронку исходящей от него энергии – меня подхватывает, несёт куда-то на скорости, превосходящей скорость света, и, наконец, вышвыривает на поверхность. Мои глаза потрясённо расширяются. Он строго смотрит на меня, задыхающуюся, из-под бровей. В выедающей глаза пульсации света я совершенно точно не могу рассмотреть его лица, но нутром чую молчаливое предупреждение: «Соберись! Соберись, мать его, на тебя смотрят!»
– Салют. Кажется, я пропустила всё веселье.
Необходимость улыбаться причиняет мучительную физическую боль. Ощущение, что я в центрифуге, усиливается. Меня швыряет от стенки к стенке так, словно ко всему прочему я ещё и пристегнуться забыла. Я совершенно не понимаю, как мне спастись. Какими средствами? Где эвакуационный выход, где моя кислородная маска, где грёбаный спасательный жилет?! Что-нибудь. Хотя бы что-нибудь, господи!
– Мы уж тебя и не ждали, Евгения Александровна.
– У меня амнистия. Сергей решил посидеть с ребёнком, и мой вечер неожиданно освободился.
– Вот как… Что ж… Лёшка! Алексей-твою-мать-Степанович! Наливай, говорю. Народ подтягивается.
Саврасов, пьяно ухмыляясь, наполняет бокалы, половину проливая походу. Я веду глазами по залитому пятьсотдолларовым шампанским столу. По наполовину опустошённым тарелкам с закусками. Разводам белого порошка. Одурманенным гостям. Мелькает даже мысль самой закинуться чем-нибудь эдаким, но я сразу же её отметаю, какой бы привлекательной она ни была. Мне чужд этот вайб. Я здесь вообще чужая. Потому и не хотела идти, когда Саврасов меня позвал. А потом передумала. Сейчас вот гадаю – какого чёрта? Прихорошилась, надела кожаные штаны в обтяжку, шёлковый на узких бретелях топ и умопомрачительные шпильки. Зачем? Чтоб затолкать Горозии в глотку его же слова о том, что я ему, видите ли, не нравлюсь? Дабы щёлкнуть его по носу, прокричать в его надменную морду: «Э! Дядя, открой глаза!»?