Прошел, наверное, час, прежде чем Джек услышал в доме какое-то движение, звук открывающейся двери, потом шаги на лестнице, и вот появилась мать. Она оглядела комнату, вещи Эвелин – его сестра успела присвоить себе все пространство, которое теперь было заполнено ее одеждой, красками, холстами и другими рисовальными принадлежностями. Потом посмотрела на стены, на постеры, на де Кунинга и Ротко, на «Американскую готику». Возможно, она видела эти постеры впервые, поскольку не поднималась в эту комнату с тех пор, как здесь временно поселилась Эвелин.

– Я тебе запрещаю уходить с ней из дома, – сказала мать. Она смотрела не на Джека, а на окно за его спиной. – Больше никаких утренних прогулок. И никакого рисования. Точка.

Он вскочил на ноги.

– Но почему ?

– Она на тебя плохо влияет.

– Неправда! – воскликнул он куда громче и с куда большей пылкостью, чем намеревался. Мать сердито прищурилась, скрестила руки на груди, и он попытался успокоиться, убавить звук. – Она учит меня разным вещам.

– Плохим вещам.

– Но мне это нравится. Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь. Ты ничего не знаешь, Джек. Ты не видишь, как она тобой манипулирует.

– Не манипулирует.

– Как она настраивает тебя против меня.

– Мы говорим об искусстве.

– Ах, об искусстве . Ну да, ну да. – Она усмехнулась. – А я о чем. Господи, да она же тебе голову заморочила. Она всем голову морочит.

– Это неправда, – сказал Джек.

– И много дало ей это ее искусство ? А? Мотается из одного города в другой. Ни работы, ни семьи. Смотри, а то станешь таким же, как она. Никем. Пустым местом.

– Она не пустое место! Она… она… – он подыскивал подходящее слово, – храбрая ! – выпалил он наконец. – Чего не скажешь о тебе !

Казалось, из комнаты разом высосали весь воздух.

– Прости! – почти сразу же пробормотал он, поник и опустил глаза в пол с видом мольбы о снисхождении.

Ошеломленная мать молча смотрела на него.

– Ну, я даже не знаю, – наконец сказала она.

– Я не хотел.

– Этого-то я и боялась.

– Прости, пожалуйста.

– Больше никакой Эвелин, слышишь меня? С тебя хватит.

Мать возвышалась над ним, уперев руки в бока. Это было совсем не похоже на Джека – вести себя с ней так грубо, и она, вероятно, восприняла его бунт как результат влияния Эвелин.

– Эти постеры, – сказала она, – я хочу, чтобы ты их снял. Все до единого.

– Но…

– Сними их сейчас же.

И вот Джек медленно поднял голову, демонстрируя свое недовольство более явно, чем осмеливался прежде. Он подошел к «Американской готике» – Эвелин прикрепила ее к стене кнопками, и он попытался вытащить одну из нижних, но понял, что не может подцепить ее ногтем, не повредив постер. Тогда он начал расшатывать кнопку, надеясь осторожно высвободить ее, и наконец мать воскликнула: «О боже », шагнула к нему, схватила постер за верхний край и резким яростным движением сорвала его. Потом начала срывать другие постеры, раздирая их на части, и так продолжалось до тех пор, пока все они не превратились в клочья у ее ног.