Потом Эвелин перешла к солнцу: сильнее обычного разбавила краску водой и предоставила ей полную свободу, чтобы та, подражая настоящему восходу, сама собой растеклась по небу картины красно-оранжевым ореолом. У Джека солнце было неровным желтым шаром. У Эвелин оно было именно таким, каким ощущается восход: огромным, всеобъемлющим, божественным.

Она отстранилась от холста и посмотрела на то, что у нее получилось. Джеку ее работа казалась законченной – дом, солнце, пологие холмы. Больше рисовать все равно было нечего.

– Первые картины с видами Канзаса были примерно такими, – сказала она. – Без дома, естественно. Только трава и небо. Первопроходцы, которые отправлялись исследовать западную границу, всегда брали с собой художника-пейзажиста. Им же нужно было показать людям на востоке, как выглядит эта местность. Конечно, это было до появления фотографии.

– Ага, – кивнул Джек.

– Только вот проблема в том, что на востоке никому не нужны были картины, которые выглядели вот так.

– Почему?

– Люди не привыкли к настолько бедным деталями пейзажам. В те времена пейзаж считался достойным запечатления, только если он был украшен разнообразными мелкими элементами. Вот такими, – сказала Эвелин и быстро изобразила зеленью настолько темного оттенка, что та казалась почти черной, несколько можжевельников напротив дома, высоких тощих деревьев с ветками-перышками, небольшую рощицу, бросающую на траву эффектную тень. Джек посмотрел на окружающий их реальный мир – на многие мили вокруг не было ни одного похожего дерева.

– Ты должен понимать, – сказала Эвелин, – что на картинах, которые этим людям доводилось видеть, всегда были изображены горы, леса или реки. А когда они увидели первые пейзажи Великих равнин, они спросили: «А где же горы? Где леса? Где реки?»

Эвелин набрала на кисть несколько похожих оттенков синего и положила их на холст полосой, в которой Джек узнал реку – стремительную реку, пересекавшую пространство и терявшуюся в дали. Потом Эвелин отделала ее берега камнями, маленькими деревцами, папоротниками.

– Люди не могли по достоинству оценить прерию, – сказала она. – Леса были знакомы им куда лучше. Прерия – это просто трава на многие мили. Она казалась им слишком странной. Люди хотели видеть вот такие картины, – она кивнула на холст, – похожие на те, к которым они привыкли, даже если эти картины не были правдивыми.

Потом Эвелин нарисовала на горизонте горную гряду – покрытые снегом вершины, окрашенные в настолько нежный бирюзовый цвет, что создавалось впечатление, будто они где-то очень далеко и едва различимы сквозь утреннюю дымку.