— Подашь?
— Зачем? — Гевин поднялся. — Во-первых, мне нужно более… внимательно изучить венец. Во-вторых, в начальном варианте имелись еще ожерелье, серьги, парные браслеты и подвески в количестве дюжины. На них, если верить портрету, камни особенно крупные. И возникает вопрос: куда подевалось остальное?
Он медленно поднялся и потянулся.
— Можно, конечно, спросить у Катарины, но подозреваю, она ответит, что комплект этот в числе иных украшений ныне хранится… где-нибудь… в колониях. Или в банке, ибо представляет собой немалую ценность. Сможешь достать список ее драгоценностей?
— Постараюсь.
Гевин кивнул.
— И вместе с тем возникает вопрос, откуда взялся алмазный венец? И чью голову он украшал?
— И кем является Катарина на самом деле?
— Тоже верно, — его улыбка напрочь выдавала нечеловеческую природу. — Будь с ней осторожен.
— С чего такая забота?
— Не знаю. Ты полезен. Ты найдешь моего человека. Он будет благодарен, если, конечно, найдешь его вовремя. А его благодарность распространится и на меня. И не только его. А это хорошо.
Гевин собирал травинки, что прилипли к костюму. Одну за другой. Сосредоточенно. Аккуратно. И не оставалось сомнений, что снимет все, сколько бы их ни было.
— А кроме того, оказывается, с тобой куда легче, чем с моим братом.
— Мне хочется его убить, — Кайден задрал голову. — Но я пока сдерживаюсь.
— Я уже не первый год сдерживаюсь. Раньше мне казалось, что это нормально. С другими людьми меня связывают в основном деловые отношения. А матушка утверждала, что родственников нужно принимать такими, каковы они есть.
Травы почти не осталось.
— Я велел ей молчать. Но не уверен, что ее терпения хватит надолго. Она не самый сдержанный человек, как и не самый умный. Как только она поймет, что состояние Катарины уходит, она сделает все, чтобы уничтожить саму Катарину.
Что ж, Кайден хлопнул по шее, прибив особо наглого комара, женщин, конечно, нехорошо убивать, но иногда иного не остается.
Катарина боялась, что не уснет. С ней бывало такое прежде, особенно в те проклятые дни, когда стало очевидно, что у Генриха появилась новая симпатия и что сама Катарина не оправдала его надежд.
Он сделался угрюм. Недружелюбен. Порой откровенно высмеивал ее, заставляя ощущать себя еще более жалкой, нежели обычно. И толпа придворных, чуткая к изменению его настроя, подхватывала насмешки.
А Катарина… она умела слушать. Улыбаться. Кивать. Притворяться, что слова вовсе не задевают ее.
Она играла привычную роль, а по вечерам, падая в пустую постель, просто лежала, пялилась в темную ткань балдахина. Она слышала дыхание фрейлин, что спали рядом, на полу. Они больше не пытались быть услужливыми, но и откровенно нарушать правила не смели, заняв привычную уже позицию ожидания.