Высокую прическу украшало перо. А на щеке появилась мушка.
— Зачем? — поинтересовалась Катарина, тронув собственную щеку. Мушки еще до ее появления при дворе вышли из моды. Хотя Генрих упорно продолжал их использовать, то ли надеясь таким образом стать краше, то ли просто по привычке.
— Не идет?
— Идет, — вынуждена была признать Катарина. — А чулки опять черные?
— Обижаешь, — Джио задрала юбки. — Золотые. И тебе рекомендую.
И подала эти самые золотые чулки, которым место во дворце, и подвязки, расшитые мелкими топазами.
— Я не собираюсь… — Катарина покраснела, потому что подобного рода подвязки надевала лишь для мужа.
— Ты, может, и нет, — Джио повертела подвязку, позволяя разглядеть вышитых на ней пчел. — Но за других я не поручусь.
Еще были с маками. И с колокольчиками, которые шли в паре с такими же чулками из голубого шелка.
— Это… это… — Катарина выхватила подвязки. — Это непозволительно. Вот. И нельзя обо всех думать… так думать!
— Хорошо, буду думать этак, — согласилась Джио. — А цветок от кого?
И только сейчас Катарина заметила на подоконнике розу. Молочно-белую, столь совершенную, что казалась она ненастоящей. Но стоило коснуться теплых лепестков, и роза раскрылась.
— Мило. Но решетку в перспективе мы поставим. На всякий случай.
— Ваза нужна… — Катарина вдохнула чуть тяжеловатый сладкий аромат. — Это ведь не из нашего сада?
Конечно. У них шиповник есть, красный и белый, но одичавший, а вот розы, если когда и имелись, давно исчезли. За розами ухаживать надо. И… и Катарина не сказать чтобы их любила, ей скорее было жаль роз, как жаль и крохотных райских птиц, не способных жить вне клетки.
Она прижала цветок к груди. А Джио вздохнула:
— В другой раз дождись, пока я проверю. А то мало ли…
Катарина кивнула.
Мало ли… как-то ее пытались отравить. Нет, пытались ее отравить не один раз, но именно тогда едва не получилось. Ткани прислали.
Шелка. И атлас. И тяжелый муар, что меняет цвет в зависимости от освещения. Расшитая золотом парча. Великолепный бархат, прикосновение к которому завораживало. И Катарина заворожилась. Она сидела, гладила эту ткань, восхищаясь ею, удивляясь тому, что та меняет цвет, становясь ярче и ярче. И последнее, что она запомнила, — собственное желание узнать, получится ли сделать цвет алым.
Джио успела. И была рядом, когда Катарина очнулась. Она не стала выговаривать или упрекать, как отец, не хмурилась, как Генрих, всем видом показывая, что от своей избранницы он ждал большего ума. Она просто дождалась, когда уйдут все, и, забравшись в постель к Катарине, обняла ее. Так они и лежали целый день.