Хорошо, что с лечением заболевших было всё в порядке. Выявление — своевременное, изоляция больных от здоровых — организована, результаты проводимой терапии сами за себя говорят. Тут кто угодно скажет, что если из более чем семисот больных всего восемь умерло — такому только позавидовать можно. Не стоит советская военная медицина на месте, а идет вперёд семимильными шагами…
Однако, каждая смерть — это горе. Я тут за любого умершего отвечаю. Не должно их быть, не должно…
— Товарищ Красный?
Глупый вопрос… Они, что, не знают, кого брать явились?
— Да, вы не ошиблись. Это я.
Запираться не стал — бесполезно.
Плохо это, что меня берут? Плохо, конечно, но год назад ещё хуже было. Тогда особо не разбирались, к стенке и вся недолга. Последние месяцы перед нападением особей как-то поспокойней стало…
— Собирайтесь, — скомандовал старший из пришедших.
Собираюсь, куда мне деваться, а сердечко-то под сотню ударов в минуту молотит. Думаете, приятно это, когда вас так будят? Одна надежда, что разберутся, а не сразу вынесут приговор и приведут его в исполнение.
Я натянул сапоги, а портупею даже трогать не стал. Да и она уже не на табурете у изголовья моей кровати сейчас, а в руках у одного их ночных гостей.
— Поторопитесь…
Да я, вроде, и не копаюсь. Готов уже.
У входа в сборный щитовой домик, где я квартировал, нас ожидал автомобиль.
Вот, а я и не слышал, как он подъехал…
Мне ещё и дверцу в транспортное средство распахнули, на заднее сидение указали.
Ехали мы долго. Уже рассветало, так что дорогу я узнал. Получалось, что на аэродром меня везут. Значит — здесь меня решили не оставлять, куда-то вывозят.
Хорошо это? Плохо?
Однозначно — имеется маленький плюсик. Не местный военно-полевой суд по законам военного времени мою судьбу решать будет…
Вскоре мои предположения насчет аэродрома подтвердились. Туда мы и приехали.
Уже в самолете, один из смутно мне знакомых военных даже поздоровался со мной, но увидев неполный комплект моего обмундирования и сопровождающего из соответствующего ведомства, замолк и глаза в сторону отвел. Никакого де он ко мне отношения не имеет и знать не знает.
В Москве я целую неделю находился в одиночке. Пил, ел, спал. На прогулку меня не выводили, допросов не устраивали.
Днем находиться на нарах мне не запрещали и от лежания на них бока у меня уже побаливали.
На восьмой день дверь моего узилища распахнулась.
— Выходите Нинель Иванович.
Вошедший был сама любезность и рожа его от улыбки чуть не лопалась.
— Выходите, выходите… — вид у представителя весьма серьезного ведомства был… виноватый. Но, как бы не лично он косяк спорол, а кто-то другой. Он только приказ выполнял, вот и за отдавших его ему и было стыдно. Это они не разобрались, обидели хорошего и уважаемого человека.