Цемент спускался быстро, но при этом ни на секунду не выпуская из зоны видимости ничего. Глядя на его плавные, четкие движения, приходило понимание, что подготовка у него на высоте, как бы не круче, чем у давших бой тварям спецназовцев. В подъезде нам никто не встретился. Лишь во дворе, в метрах пятидесяти от двери перетаптывались на месте четверо зараженных, но на них напарник не обратил ни малейшего внимания.
— Далеко, хрен бы с ними, а к элите все равно не сунутся, ссат они ее, пусть она и дохлая, но всех пугает, — пояснил мне.
Короткими перебежками, прячась за всевозможными укрытиями, мы добрались до места боя. Я думал, что Цемент сразу бросится к воротам, подспудно ожидая «приветственной» очереди от выживших, но он добрался до последних зараженных, которых убили ФСБэшники.
— Ты смотри вокруг, потрошить буду. Споран горошину бережет, — я вертел головой по сторонам, но и за партнером наблюдать не забывал. Вот он воткнул нож в огромный нарост на затылке у лотерейщика, если не ошибался я в их классификации, разрезал споровый мешок, напоминающий чеснок, по долькам. Достал оттуда какую-то темную массу, быстро перебрал ее, четыре сине-зеленых горошины обернул в вату и убрал в тонкий пластиковый контейнер, который извлек из разгрузки.
— Не повезло, пока только спороны, и то, как с козла молока, — прокомментировал он добычу.
Так и стали продвигаться к туше элиты. А мне становилось все хуже. Пришлось сделать несколько глотков живца, из поллитровой пластиковой бутылки.
— Охренеть! Дайте две! — радостно прошипел Цемент, когда вскрыл и перебрал споровый мешок элитного монстра, — Тут есть все! Прикинь! Восемь жемчужин, три черные, пять красных, — потряс у меня перед лицом, теми самыми красными и черными кругляшами, которые до этого мне же и скормил, — Я тебе скажу так, сорок процентов рейдеров в глаза жемчуг не видела, и даже за черный готова хоть мать продать! Янтаря до жопы! Двадцать две горошины, споронов почти четыре десятка. Матерая, матерая тварина, давно видимо воздух коптила! Ты просто не представляяяяяяшь, — последнее послышалось мне, как зажеванная магнитофонная пленка. Был раньше такой девайс, в моем юношестве ценимый. А затем все утонуло в радужных пятнах и в темном мареве.
…Очнулся я от того, что на мое лицо лилось что-то холодное и мокрое. Потом дикая встряска, и чей-то голос пробился, словно сквозь ватную подушку.
— Давай, давай, урод, не подыхай раньше времени! Ну, мать твою, очнись же, — тупой болью отозвалась сначала левая щека, затем правая. А потом будто разом резко включили все ощущения. Болела каждая мышца, голова раскалывалась.