Автор: Ирина Тень
Ноябрь. Понедельник.
Отец плакал.
Полина видела это только дважды в жизни: на похоронах матери, когда он стоял у свежезасыпанной могилы и его плечи тряслись так сильно, что она испугалась — он рассыплется прямо там, на комьях мёрзлой земли, и её шестилетний брат Максим сжимал её руку так, что хрустели пальцы, — и сейчас, в её собственной прихожей, где он стоял на коленях, седой, мокрый, размазывая слёзы по щекам так, будто они могли что-то изменить, будто влага на его лице имела хоть какую-то власть над тем, что уже произошло.
— Ты должна, дочка, — бормотал он, и голос его ломался, как старая резина, как шланг, который пережали и из которого всё равно сочится вода — медленно, жалко, бессильно. — Он уничтожит меня. Посадит. Я не переживу. Ты же знаешь, что я не переживу тюрьму.
Она смотрела на его трясущиеся руки — на пальцы, которые когда-то гладили её по голове, когда она приносила из гимнастического зала очередную медаль, — и не чувствовала ничего, кроме тошноты. Не жалости, не страха, не той щемящей боли, которая, как ей казалось, должна была появиться при виде унижения собственного отца. Только липкую, тягучую пустоту в груди, похожую на ту, что оставалась после долгих тренировок, когда организм отключал всё лишнее, оставляя только базовые функции — дышать, стоять, не падать.
Она не знала тогда, что Лев не собирался обращаться ни в суд, ни в прокуратуру, хотя у него были все основания — подписанные договоры, переписка, показания свидетелей, которые превращали её отца из уважаемого бизнесмена в мошенника, сознательно подставившего партнёра на сделке, стоившей Льву нескольких миллионов. Отец не просто совершил ошибку, как пытался объяснить ей по телефону, когда всё только начиналось. Он совершил предательство — и попался, потому что Лев, как выяснилось, не из тех, кто не проверяет документы перед подписанием.
Лев мог бы нажать на кнопку, и отец уехал бы в наручниках прямо из своего кабинета на Рублёвке — с конфискацией имущества, с уголовным делом, с перспективой провести ближайшие пять лет в камере с теми, кого сам когда-то помогал сажать. Но Лев не нажал. Потому что Лев, как позже поняла Полина, никогда не играл по правилам, которые выгодны кому-то кроме него. Ему не нужны были деньги отца — они были слишком малы по сравнению с тем, что он потерял, да и сам процесс возврата через суд занял бы годы. Ему нужна была компенсация другого рода.
И когда Лев предложил отцу сделку — год полного послушания Полины вместо тюрьмы для папаши — тот согласился, даже не спросив дочь. Согласился, потому что боялся не тюрьмы даже, а того, что тюрьма сделает с его репутацией, с его именем, с тем последним, что у него оставалось, — с иллюзией, что он всё ещё человек, которого уважают.