Волнение, которого он уже давно не испытывал, продолжало держать его горло в нервном спазме, и это несмотря на его поистине огромный опыт публичных выступлений.

Но сейчас он просто не знал, что говорить. Электорат-то совсем другой. Он знал, что говорить можно и нужно в России, а вот что говорить в Германии периода Веймарской республики, только догадывался. Особенно имея в виду его статус и ту форму, которая сейчас надета на нём!

Полный раздрай и желание сказать правду обо всём, что он думает, боролись в нём с застарелой, как камень, циничностью прожжённого политика и интригана. А может, только благодаря этой самой циничности, он и мог ещё что-то попытаться придумать востребованного и актуального для данной публики.

Ему нужно сказать такое, что смогло бы зацепить немцев и выделить его из общей массы штурмовиков, дав возможность сделать в ближайшем будущем небольшую карьеру. Сложно, но можно. Шириновский, собрался с мыслями, глубоко вздохнул и… заговорил.

В это время, Грегор Штрассер отступил назад к своему младшему брату Отто:

— Что ты думаешь про этого штурмовика?

— Что я думаю? — младший брат кинул взгляд на Грегора. — Обычный штурмовик. Я его не знаю, вряд ли он подослан. Видно, что новичок и не думает ни о чём, кроме того чтобы ляпнуть во всеуслышание какую-нибудь глупость и слезть с кафедры, как народный трибун, обрётший внезапную популярность. Давай послушаем его, но будь начеку, мало ли какую чепуху он вдруг станет нести. Это нужно пресекать сразу, иначе потом беды с ним не оберёшься. Будет очень глупо подставиться таким вот образом.

— Я тебя понял, брат, не первый раз. Послушаем, что он скажет.

Шириновский выдохнул и начал речь:

— Фольксгеноссен и партайгеноссен! Меня зовут Август фон Меркель, я обычный штурмовик, такой же рядовой член партии, как и все вы, и сегодня пришёл вместе со своими товарищами для того, чтобы охранять этот митинг! Я счастлив, что сейчас стою перед вами, а вы слушаете меня. Я простой рабочий, как и многие из вас, я воевал и сейчас выполняю свой долг перед немецким народом, защищая его от происков коммунистов. Первого мая этого года я участвовал в разгоне их демонстрации, где мне проломили голову ударом железного кастета и чуть не убили. Многие мои товарищи пострадали в тот день, а девятнадцать из них погибли в ходе отражения коммунистической агрессии. Я мог быть двадцатым, но я выжил и снова служу немецкому народу. Да здравствует Германия! Да здравствует сильный и могучий немецкий народ! Зиг унд Хайль!

Толпа, настороженное слушавшая его, тут же откликнулась, повторив древний общегерманский клич, но скорее по привычке, чем по наитию. Не сказать, что им прям понравилась речь Шириновского, но в то же время ничего противоречащего общему смыслу митинга он не произнес.