Вавила стоял в проходе в моём шлеме и держал рогатину наперевес. Он смотрел на Косого, который зимой свёл у него лошадь, за недобор, которого не было, и теперь сидел перед ним в трёх шагах. Пальцы у Вавилы на древке сжались так, что побелели.
Из-за тына в проход на край взвоза вышел Улеб, в шлеме, и встал перед Вавилой.
Человек в кафтане посмотрел на них, на частокол, на людей за ним и заговорил с Улебом так, как говорят со старшим: ему одному, хоть слышно было всем.
— Здрав будь, старче, — поприветствовал он. — Я Деян. Стремянной боярина Якова Юрьевича. Ну, а тиуна вы знаете.
Голос у него был ровный, негромкий. Он не кричал, но за тыном его было слышно до последнего слова.
— Знаем, — кивнул Улеб.
— Мне велено взять троих, — сказал Деян. — Новгородца, что от боярина со двора ушёл. Тебя. И отрока твоего.
Улеб не ответил.
— Прочих я не трону, — продолжил Деян. — Мне до остальных дела нет. Отдадите троих — я уйду, а вы тут живите с миром, сейте, что посеяли, мне ваш ячмень ни к чему.
— Своих мы не выдаём, — ответил Улеб.
Деян кивнул.
— Ты всё же подумай, старик, — сказал он. — У тебя за тыном в основном мужики стоят, а со мной десяток воев. Я это знаю, и ты это знаешь. Но вот закавыка: с меня боярин за моих людей спросит. Не с тиуна. Я их зря класть не стану, ни одного. Потому-то я и говорю с тобой.
— Говори сколько хочешь! — заявил ему Улеб. — Ответ тот же!
Деян помолчал. Жеребец под ним переступил и звякнул удилами. Деян подтянул повод, и конь затих.
Шлем на Улебе сидел ровно. Он стоял на краю вершины холма, расставив ноги, и с места не двигался.
Вверх по взвозу Деян так и не двинулся. Тогда Лепета Косой тронул лошадку палкой и выехал вперёд.
— И ещё краденое добро верните, — заявил Косой. — Бляху мне отдайте! С туром которая. Что у меня на поясе висела.
Он хлопнул себя ладонью по поясу, там, где висела пустая петля. Хлопнул и подержал руку.
— Она не моя, а боярская! — сказал он громче, задирая голову. — Боярская бляха, по праву боярская, а у меня её взяли. Люди добрые, вы слышите? Я при всех говорю, чтоб после никто не сказал, что тиун тайком приходил. Беглого холопа Гюряту — раз. Улеба с Ивашкой — два. Бляху — три. И за людей побитых виру. Всё по слову боярина.
Я прижал локтем узел за пазухой. В холстине лежали перстень, бляха и медное ушко, и бляха лежала сверху. Через холстину я чувствовал её край.
Лепета Косой поднял голову и стал искать глазами по тыну. Нашёл он меня быстро.
— Ты, Ивашка… — обратился он ко мне. — Ты тут всему заводила, я знаю! И бляху ты взял, больше некому. Отдашь сам по-хорошему — может, и сговоримся, глядишь, и обойдётся всё. Ты скажи слово, Ивашка. Тебя послушают.