Олёну я дождался у каменки. Я сел туда до света, на чурбак, на котором днём Онисим правил топоры, и положил доску на колени. Лучину зажигать не стал: в щели над дверью уже сочилось серое утро, и белую осину было видно и так, а что на ней стоит, я знал без всякого света.
Изба спала. На лежанках поперёк спали малые, голова к голове, на лавках мужики, на полу между ними выселковские и Шумило, и кто-то из них скрипел во сне зубами. Под кровлей ещё стоял дым от сырой ели, которой топили с вечера, и глаза от него щипало.
Сверху на доске стояли черты, по одной на всякого, кто ел на холме, а под ними кружки работ: землянки, дрова, рыба, корова, стена, коса. Я глядел на отметки и не прибавлял к ним ни одной черты. Уголёк лежал у меня в горсти и грел ладонь. Всё, что можно было поставить на доску, я поставил ещё позавчера, и людей у нас от этого больше не стало, и брёвен тоже. Сзади меня, у стены, стояла первая доска, тёмная от зимы и захватанная пальцами. Знаки с неё я так и не стёр.
Олёна пришла, когда серое в дверной щели стало белым. Ночевала она в землянке, а к котлу приходила первой из баб, каждое утро, в платке, завязанном на ходу. Дверь Олёна прикрыла за собой тихо, перешагнула через Шумилу и пошла к каменке. Меня она увидела, когда уже взялась за дужку.
Я встал и подал ей доску.
– Твоё, – сказал я. – Ты и так всё видишь раньше меня.
Олёна отпустила котёл. Доску она взяла обеими руками, за края, и подержала перед собой на весу. Глаза у неё сразу нашли кружок с косой, под которым стояла одна черта, Онисимова. Она постояла так, сколько стоят над чужой миской, решая, мыть её или вернуть. Потом отнесла доску к печи и поставила стоймя между стеной и ухватами, туда, где у неё сохла береста на растопку. Спрашивать, что с доской делать, она не стала. Зачерпнула ковшом из кадки, вылила в котёл, зачерпнула снова.
Руки у меня остались пустые. Уголёк я положил на полицу над лавкой и обтёр пальцы о порты, но они всё равно остались чёрные. Я сунул руки за пояс и тут же вынул: так поступал Улеб, когда ждал. Шапка лежала на лавке. Я взял её, и рукам нашлось дело хотя бы до двери.
На пороге я остановился. Снаружи было сыро и холодно, в пойме под обрывом орали лягушки, и холм ещё не проснулся. Под навесом переступал конь, на валу с лесной стороны темнел дозорный, опершись на рогатину. За спиной у меня Олёна лила воду в котёл и на печь ни разу не оглянулась.
– Ну, и на кого они там лежат? – Гюрята стоял на самом краю взвоза, над брёвнами, и говорил вниз, глядя на реку, хотя спрашивал его Первуша. – Зимой Косой по тропке вдоль взвоза шёл. Затем мы их и клали, чтоб по склону скатить. Летом ему взвоз ни к чему. Летом Косой с воями с любой стороны прийти может, а ни городьбы, ни тына доброго у нас нет.