— Я вот что хотел тебе сказать Слава — под суд ты все равно пойдешь, что бы тебе не говорили твои адвокаты, ты уже накосорезил выше крыши. Из смягчающих обстоятельств у тебя может быть только наличие на руках иждивенца в виде только что родившей жены и грудного ребенка. Вот и думай, стоит ли дальше от Люськи бегать. Все иди.

Дальше мой путь лежал вновь в кабинет начальника.

— Александр Александрович, Владимир Николаевич, я пришел покаяться — я робко вошел в кабинет начальников, низко склонив повинную голову.

— Что там у тебя еще, Громов? Ты жулика упустил? — взревел начальник УРа, мне кажется я помешал им пить пиво, во всяком случае, краешек трехлитровой банки, с содержимым карамельного цвета, из-за краешка стола выглядывала.

— Я его сам выпустил.

— Да ты епанулся, он же в убийстве подозревается?

— Да нет, убийство не было. Мы «потеряшку» нашли в городе Находка, от него там заявление взяли, что у него машину эти архаровцы отобрали… Ну, короче, остальное все так и есть, как я рассказывал. Только потерпевший живой. Вот.

— Скажи, ну вот скажи, Громов, на хрена ты все это замутил? — Александр Александрович мученически закатил глаза: — Ну на хрена⁈

— Нет, ну там конечно долго рассказывать, но если есть время и желание…

— Уйди с глаз моих! — начальник вскочил на ноги, но я успел покинуть кабинет, прежде, чем он выплеснул свой гнев. Судя по стуку изнутри в дверь, он в сердцах что-то кинул, но промахнулся. В любом случае, вечером надо что-то раскрыть. Александр Александрович — человек горячий, но отходчивый, должен простить.

Минут через пятнадцать я спустил в подвал подвижного, как на шарнирах, цыганистого и злого, как ни знаю кто, Леву.

— Присаживайся. И поаккуратнее ногами под моим столом, там злая собака сидит. Будешь плохо себя вести — пол ноги откусит.

— Я не собак не боюсь, не их хозяев. — гордо ответил Лев, но на всякий случай, чуть отодвинулся.

— Ну давай, рассказывай, как докатился до жизни такой.

— Какой жизни?

— Вымогательство, тяжкие телесные, возможно убийства…

— Ты что такое говоришь? Что за чушь ты несешь?

— А знаешь, что, дорогой? А не пойти ли тебе в камеру. Ты мне, в принципе, не интересен. Уговаривать тебя я не буду. Сейчас верну в камеру, потом тебя следователь допросит и поедешь ты в тюрьму. А выйдешь ты из нее лет через десять, а с твоим характером поганым, то и через пятнадцать. Тебе же уже под сорок будет, да? И будешь ты никем, потому что даже по воровскому ходу ты подняться не сможешь, слишком ты тупой и никого, кроме себя, слышать не хочешь. Все, вставай, вали обратно в камеру…