Ищут ли ее? И возможно ли это? Воспоминания о школе, об одноклассниках, о нем, о родственниках и прочем, все это слилось в один ком, и он шевелился, подрагивал в самых дальних закоулках памяти, постепенно уменьшаясь.

Особенно узнице нравилось перебирать воспоминания после инъекции. Тогда картинки становились выпуклыми — протяни руку и коснешься щеки любимого. Только подумай о песне, и вот она уже звучит, притом так ясно, будто музыканты играют здесь же.

Неужели она никогда не выйдет отсюда? Если бы она оставила хоть какой-то намек…

Иногда бедняжка пыталась сделать мысленное послание, медитировала так часами, произносила имя любимого и верила, что хотя бы раз по его спине должен пробежать холодок.

В последнее время ей казалось, что кто-то прячется в тенях. Несчастная успокаивала себя, как могла, но иной раз ей даже чудилось тихое пение. Наверное, так развивается шизофрения.

Девушка встала, позвякивая цепью, и начала приседать, опираясь ладонью о матрас, прибитый к стене. Голова закружилась, но узница продолжала приседать, не обращая внимания. Как будто шепнул кто на ухо, что нужно размяться именно сейчас. Она регулярно приседала, надеясь что нехитрое упражнение поможет сохранить какой-никакой тонус.

Скорее, «никакой», но все-таки это лучше, чем совсем ничего. Физическая активность должна быть.

На лбу девушки выступила испарина, а после нескольких подходов стало совсем жарко, пот тек ручьем. Дышалось здесь тяжело.

Что если сейчас наверху уже май? Возможно ли такое? Здесь, наверное и летом такая же сырость. Погреб глубоко под землей… Хотя, зачем тогда матрасы? На всякий случай? Хотя они не только для того, чтоб приглушить шум, но и для теплоизоляции.

Несчастная пыхтела, приседая. Конечно, ее ищут. Сто процентов. Раз-два. Найдут обязательно.

— Сейчас не май. И никто нас не найдет.

Девушка вздрогнула. Ну вот, слуховые галлюцинации. Успокоиться, успокоиться.

— Ты просто разговариваешь вслух. Не бойся.

Голос бесцветный, скучающий как будто. Облизнув губы, узница спросила:

— А ты… Как здесь появилась? Откуда взялась?

— Дурацкие вопросы. Как, как… Просто.

Повисло молчание. Еще раз присесть, и еще, цепь опять звякнула. Незнакомку не разглядеть в темноте, даже контуров тела не видно.

— Эй! Если мы хотим выйти отсюда, мы должны действовать вместе! Почему ты молчишь?

Незнакомка будто бы усмехнулась. И ничего больше.

Узница жалела, что здесь нет тетради и ручки. Она бы могла вести дневник, хоть какие-то записи, мысли. Хотя бы примерно могла представлять, сколько она тут находится — отсчитывать по пробуждениям. Впрочем, она подозревала, что ее биологические часы давно сбились, так что понять, прошли сутки или нет — невозможно.