Они помолчали, глядя как ветер ерошит речку. На другом берегу кто-то распалил костер, и тонкая струйка дыма тянулась вверх, рассеиваясь над камышом.

— Хочешь, поехали со мной, — глухо проговорила Аня. Турка обнял ее за плечи, прижался. Потом поцеловал в щеку, коснувшись губами слезы. Губы у девушки дрожали. Она что-то еще хотела сказать, но он остановил слова кончиками пальцев, а другой ладонью провел по Аниным волосам.

Так они еще долго сидели молча. Он боялся отвечать, а она — услышать ответ.

Когда ему опять позвонил Стриженный и сказал, что Лену можно навестить, Турка не побежал сломя голову, а подготовился. Во-первых, скачал любимые песни Лены на мобильник и на плеер, взял наушники. Во-вторых, захватил копию дневника — кипу листков в пятнах, с загнутыми уголками.

Когда он зашел, Лена сидела на постели и смотрела в окно. Девушку перевели в другую палату, здесь пустовала пара кроватей, тумбочки стояли самые обычные. Увидев Турку, пациентка напряглась, и следила за каждым движением, не мигая. Он заметил на тумбочке журналы и потрепанную книгу. Врачи и раньше сообщали, что ее состояние улучшилось. Говорит мало, и только с женщинами. Опасается мужчин. В последнее время начала читать.

— Привет. Помнишь эту песню? — он включил «Литиум» «Нирваны». Конова сначала вздрогнула, а потом лицо ее разгладилось. Она слушала хриплый голос Курта Кобейна, слегка наклонив голову.

Турка под музыку взял стул и сел напротив девушки. Она легла и уставилась в потолок.

После «Нирваны» они слушали другие любимые группы Лены.

— Вот эта тебе понравится. Тоже «Роксет», «Риал шугар». Ты при мне ее не включала, я сам нашел.

При этих словах Конова подобрала коленки к самому подбородку. Турка дослушал трек, и прошуршал страницами дневника.

— Я тут тебе принес… Твои записи. Может, прочтешь, и тебе станет легче. Может, память прорежется. И еще плеер. Надеюсь, вспомнишь, как им пользоваться.

Он подождал ответа, так как до сих пор не верил, что Конова его забыла. Иногда ему вообще казалось, что это двойник Лены.

Прошло уже столько недель с того момента, как они ее спасли из погреба историка, вот уже за окном зеленые листья на деревьях, светит солнце, видно каждую пылинку на стекле. Лена почти такая, какой он ее запомнил — снаружи. А вот глаза пустые. В них прежней Коновой нет.

— Так что… я оставлю дневник и плеер тут, хорошо?

Не дождавшись ответа, он тихонько вышел из палаты.

Вокзал дышал жарой. Запись из громкоговорителей, склеенная из разных женских голосов, повторяла, от каких платформ и путей отходят поезда. Воняло бензином, плавленым асфальтом, потом. Люди суетились, суетились — жизнь кипела.