Старший брат Самии. Человек, одного взгляда которого раньше было достаточно, чтобы понять — шутки с ним плохи. Он вошел спокойным, размеренным шагом, и вся его фигура излучала ту самую взрослую, несокрушимую строгость верующего мужчины. Отрезав мне пути к отступлению, он остановился прямо у кровати. На его лице не было злости, только глубокая, проницательная серьезность. Не произнося ни слова, Абу Бакр медленно приложил правую руку к сердцу, выказывая мне искреннее мужское уважение.
Я сглотнул вязкую слюну и, пересиливая резкую судорогу в плече, повторил этот жест, прижав правую ладонь к груди.
— Рад видеть, что ты пришел в себя, Эмир, — его голос прозвучал глухо, но очень твердо. Он отодвинул стул и сел рядом — туда же, где еще несколько часов назад сидела Самия. — Твой поступок в тупике... я скажу прямо. Это поступок настоящего мужчины. Ты закрыл мою сестру от оружия, не думая о последствиях для самого себя. Наша семья умеет ценить и помнить такое благородство. Былое осталось в прошлом.
Я смотрел ему прямо в глаза, не пытаясь юлить или казаться лучше, чем я есть. В палате повисла тяжелая, звенящая тишина.
— Я сделал то, что должен был, Абу Бакр, — хрипло ответил я, чувствуя, как от долгого разговора пересыхает в горле. — Мне бесконечно жаль за то, что я совершил раньше. За тот глупый спор, за всю боль, которую я ей причинил. Я не искал вашей благодарности, когда шагал под пулю. Я просто хотел, чтобы Самия жила.
Абу Бакр молча выслушал меня, слегка прищурившись, словно просвечивал мои мысли рентгеном. Наконец, его плечи едва заметно расслабились, а в уголках губ промелькнула легкая, едва уловимая понимающая усмешка.
— Али уже успел рассказать мне про ваш обеденный инцидент, — произнес он, и в его глазах на секунду блеснули добрые искорки. — Ты, я вижу, времени зря не теряешь даже на больничной койке. Но если серьезно... Мы с братом одобрили твой поступок. Чинить препятствий мы вам не станем, ты делом доказал, что изменился. Но помни, Эмир: Самия — наша единственная сестра. Ее скромность, честь и покой для нас закон. Поправляйся, вставай на ноги. А обо всем остальном мы поговорим позже, когда ты выпишешься.
Мы поговорили еще немного — спокойно, как мужчины, без лишних эмоций и пустых обещаний. Абу Бакр пообещал, что они возьмут на себя все расходы по клинике, пожелал мне скорейшего выздоровления и ушел.
Когда он закрыл дверь, палата погрузилась в ночную темноту. И эта ночь стала для меня самым тяжелым, но в то же время самым счастливым испытанием.
Боль в плече к полуночи разыгралась не на шутку, лекарства постепенно переставали действовать, превращая левую сторону тела в сплошной очаг пожара. Я лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз, смотрел на блеклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь жалюзи, и... улыбался. Улыбался как сумасшедший в этой пустой, холодной комнате. Перед глазами непрерывной лентой крутился образ Самии. Ее испуганный, но такой родной взгляд, ее пальцы, которые аккуратно держали ложку, ее смущение, когда она оказалась слишком близко ко мне с этой салфеткой. Я чувствовал запах ее духов, который, казалось, до сих пор остался на подушке.