— Слышу... — сипит он, едва ворочая языком. — Не ори, пантера... голова гудит.
Сзади накатывает низкий рокот, будто сама земля качается. Я оборачиваюсь снова. Из леса, спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, бегут первые фигуры. Их десятки. Мёртвые рты раззявлены, а влажный скрежет и утробные хрипы доносятся уже совсем близко.
Лицо белеет. Глаза у меня сейчас, наверное, огромные, как блюдца.
— Уходим! — выплёвываю я, лихорадочно окидывая взглядом всех. — Все внутрь! Живо!
— Да погоди ты, док, щас мы этих тварей раскидаем... — начинает Паша, кряхтя поднимаясь.
— Чем раскидаем?! — гаркаю так, что у самой звенит в ушах. — Вы безоружные и раненные! Сожрут за полминуты! Переждём внутри, сейчас не до геройства!
— Пустите... я сам... — хрипит Калет, пытаясь перебирать ногами, но колени у него подламываются.
— Заткнись и не мешай! — бросаю ему через плечо.
Ткач с Матвеем, не говоря ни слова, подхватывают отключившегося Калета и волокут к той самой полуразрушенной вышке, с которой мы спустились пару минут назад. Носки его ботинок чертят в снегу две кривые борозды. Я хромаю следом, каждый шаг отдаётся в бедре раскалённым прутом. Втаскиваем Калета в тёмное нутро здания и осторожно опускаем на пыльный пол.
— Двери! — командую я. — Закрывайте всё!
Начинается суета. Гриф и Паша, ругаясь, наваливаются на ржавый стеллаж и с грохотом волокут его к входу. Ткач выдирает из угла тяжёлый шкаф, кренит и с рёвом опрокидывает поперёк окна. Матвей хватает доски, обломки поддонов, всё, что подвернётся под руку, и затыкает зияющие дыры в стенах. Кто-то подпирает проём ящиками. Пыль стоит столбом, и все кашляют. А снаружи уже скребут по бетону чьи-то ногти, и всё ближе тянется этот ужасный хор хрипов.
Прежде чем лезть к Калету, я падаю на колени, сдёргиваю с пояса плотный кожаный ремень и затягиваю его на бедре выше раны, под самым паховым сгибом. Резкая вспышка боли отдаётся в ушах звоном, перед глазами пляшут белые пятнышки.
Нельзя истечь кровью раньше пациента.
Подползаю к отключившемуся Калету. Адреналин колотит в висках молотом, руки мелко дрожат, но мозг мгновенно отсекает всё лишнее. Через мои руки на дежурствах проходило дерьмо и похуже, но сейчас... Сейчас внутри всё сжимается в удушливый узел.
Расстёгиваю на нём куртку. Липкая от крови ткань отлипает с влажным звуком. Футболку приходится резать своим ножиком, ведь катану и топор у меня забрали. Пальцы скользят, ткань не слушается, и я ругаюсь вполголоса.
Два огнестрела: один в плечо, второй ближе к паху. Рваные глубокие порезы на руках и спине. Из рассечённой брови толстой струёй течёт кровь, заливая левый глаз. Видимо, один раз всё-таки приложили от души, пока я не видела, но главная угроза в потере крови.