Лежа на больничной койке, она призналась, что одной в доме ей будет страшно.

– Почему одной, мама? – сказал Фрэнк. – Можешь жить со мной и Максин!

Кэт заметила, как сверкнули глаза матери, но бабушка не дала отцу договорить:

– Глупости говоришь, Фрэнк. С чего бы это я захотела жить с вами? Я хочу жить в шикарном доме отдыха!

После нападения у бабушки, казалось, появились две совершенно противоположные черты характера.

Временами она казалась Кэт трогательно хрупкой и испуганной – точно девочка, которая не успела еще отойти от ночного кошмара. Когда она говорила о нападении, голос ее дрожал от слез удивления. Казалось, она была оскорблена в своих лучших чувствах. «Он на меня не смотрел, – говорила она. – Я ведь говорила уже? Ни разу даже не взглянул». А в другое время ее ум казался яснее, чем обычно. Она по-новому поднимала подбородок, и решительные нотки слышались в ее голосе.

Может быть, поэтому она стала чем-то вроде знаменитости местного масштаба.

В «Дейли телеграф» появился заголовок: «НАПАДЕНИЕ НА ВОЛОНТЕРА ОЛИМПИЙСКИХ ИГР!» Лин отдала в газету фотографию бабушки, которую она сделала на параде. Гвен радостно улыбалась с газетной страницы – милая, простая пожилая женщина, которая помнила все реплики «Человека с заснеженной реки», муж которой воевал во Второй мировой!

Казалось, весь Сидней в ужасе всплеснул руками. Бабушку прямо завалили сочувственными письмами, цветами, игрушечными медведями, открытками, чеками и чуть ли не сотней совершенно новых фотоаппаратов. Писали письма в газету, звонили на радиостанции. Все возмущались – это было так не по-австралийски, так отвратительно, да просто невозможно!

Грабителя задержали – подруга опознала его по фотороботу, составленному при помощи Гвен Кеттл. «Когда я увидела эту милую бабушку в газете, то сразу подумала: да, это он», – важно говорила девушка перед телекамерами.

– Милая бабушка, надо же такое ляпнуть! – сказала Максин, вытаскивая вместе с Кэт на веранду очередной зеленый мешок. – Она меня просто укатает!

– Меня тоже… – вздохнула Кэт, вытерла нос тыльной стороной ладони и посмотрела на свою майку и джинсы. Они были все в пыли.

На ее матери, конечно же, не было ни соринки.

– Она, наверное, последний раз году в пятидесятом что-нибудь выбрасывала, – вздохнула Максин.

Бабушка упрямо настаивала на том, что перед тем, как чему-нибудь вынесут окончательный приговор – «выбросить», «Смитам», «переставить» и тому подобное, – нужно посоветоваться с ней. Ей не терпелось поведать подробную историю каждой вещи, и только после этого принималось решение, которое она могла поменять, заставляя Кэт с Максин копаться в мусорном пакете, и вся троица снова пускалась в бесконечные дискуссии.