Ной держит старика за руку – человека, который научил его рыбачить, и не бояться слишком больших мыслей, и смотреть в ночное небо, и понимать, что оно состоит из цифр. Это своего рода благодать, дарованная математикой, – он теперь не боится того, что страшит большинство людей: бесконечности.
Ной любит космос за то, что тот никогда не кончается. Не умирает. Он – то единственное, что тебя никогда не покинет.
Ной болтает ногами и разглядывает металл, поблескивающий между цветов.
– Деда, там на каждом ключе цифры.
Дед наклоняется со скамейки.
– Да, кстати, точно.
– Зачем они?
– Не помню.
В его словах слышится испуг. Его тело тяжелеет, голос делается тонким, кожа обвисает, точно парус, который вот-вот потеряет ветер.
– Деда, почему ты так сжал мою руку? – шепчет внук.
– Потому что все исчезает, Нойной. А тебя я хочу удержать больше всего на свете.
Мальчик, кивнув, крепче сжимает его руку в ответ.
О н сжимает руку девушки все крепче и крепче, пока она, ласково отогнув один за другим его пальцы, не целует его в шею.
– Ты вцепился в меня, точно я спасательный трос.
– Не хочу снова тебя терять. Я не выдержу.
Она беззаботно шагает вместе с ним по дороге.
– Я же тут. Я всегда была тут. Расскажи еще про Ноя, расскажи мне все.
Его лицо смягчается и наконец расплывается в усмешке:
– Он так вытянулся! Скоро ноги у него дорастут до земли.
– Придется класть больше камней под якорь, – кивает она.
Легкие останавливают его, заставляют прислониться к стволу. На коре вырезаны их имена, но он уже не помнит зачем.
– Воспоминания ускользают от меня, любимая, это как пытаться снять нефтяную пленку с воды. Я вечно читаю книгу, в которой не хватает одной страницы, и эта страница всегда самая важная.
– Я знаю, знаю, что тебе страшно, – отвечает она, проводя губами по его щеке.
– Куда ведет эта дорога?
– Домой, – отвечает она.
– Где мы?
– Там, где мы встретились. Вот в той стороне танцплощадка, где ты отдавил мне ноги, и кафе, где я нечаянно прищемила тебе руку дверью. У тебя мизинец до сих пор кривой, ты сам говорил, что выйти за тебя меня заставили угрызения совести.
– Мне было плевать, из-за чего ты сказала «да». Главное – ты осталась со мной.
– Вот церковь, где ты стал моим. Вот дом, который стал нашим.
Он закрыл глаза, позволив носу вести его дальше.
– Твои гиацинты. Они никогда так сильно не пахли.
Он и она принадлежали друг другу больше полувека. В свой последний день она ненавидела в нем то же, что и в ту первую их встречу под этим деревом, и боготворила все остальное.
– Когда ты смотрел на меня, у меня и в семьдесят лет все внутри переворачивалось, как в шестнадцать, когда я в первый раз тебя увидела под этим деревом, – улыбается она.