Д о чего противно признаваться себе в том, что ты вовсе не тот, кем всегда себя считал. Ведь вы все, нормальные люди, попытались бы спасти ребенка, правда? Еще бы нет! Так вот, когда женщина в сером свитере открыла дверь в девочкину палату, во мне что-то треснуло, потому что оказалось, что я нормальнее, чем про себя думал. Я оттолкнул ее, вырвал папку и бросился бежать. Точь-в-точь как один из вас.
Моя машина стояла на больничной парковке; стоп-сигнал не включился ни разу. Колеса взрывали снежную слякоть в поисках опоры. Я поехал в город по Бергалиден и дальше на север по Страндвэген вдоль моря. Пронесся между деревьями у дворца Софиэру в сторону таунхаусов Ларёда и не сбрасывал скорости до самой 111-й. Там, на выезде на трассу, я встал и выключил фары. Как только появился грузовик, я выехал навстречу. Грохота я не помню; только боль в ушах и заливающий меня свет, когда металл кузова смялся, точно фольга. И кровь, повсюду.
Женщина вытащила из-под обломков и меня, и папку. Когда я крикнул «У меня есть для тебя кандидатура», она решила, что речь обо мне. Но это уже роли не играло. Она не меняла смерть на смерть. Только жизнь на жизнь.
Я лежал на земле, ощущая под одеждой все ветра Хельсингборга, а она терпеливо объясняла:
– Того, что ты умрешь, недостаточно. Чтобы освободить место для жизни этой девочки, надо полностью уничтожить чью-то другую жизнь. Я должна буду удалить все ее содержимое. Так что, если ты отдашь свою жизнь, она исчезнет. Ты не умрешь, тебя не станет вообще. О тебе никто не вспомнит. Тебя тут никогда не было.
Жизнь за жизнь. Вот что это означает.
Вот почему она повела меня к тебе. Она была обязана показать, от чего я отказываюсь.
Ч ас спустя мы стояли на Хамнторгет и наблюдали через в окно, как ты прибираешься в баре.
– Внимание детей назад не вернешь, – сказала как-то твоя мама. – Время, когда они тебя слушают не из вежливости, – это время уходит первым.
Женщина стояла рядом и показывала на тебя.
– Если ты отдашь свою жизнь за жизнь той девочки из больницы, это будет означать, что тебя у него никогда не было.
Я заморгал.
– Если я умру…
– Ты не умрешь, – поправила она. – Ты будешь удален.
– Но… если я не… если я никогда…
Она только покачала головой, утомленая моей непонятливостью.
– Твой сын останется жить. Все, что ты оставил после себя, сохранится, только окажется построенным кем-то еще. Твои следы сдует прочь, как будто тебя не существовало. Вы, люди, считаете, что готовы отдать жизнь, только пока не поймете, что это значит. Вы же одержимы собственным наследием, а? Вам невыносима мысль, что вы умрете и вас забудут.