Скамейка стоит на краю площади. Вдали, за площадью, разгорается восход, и Ной моргает на него набрякшими спросонок веками. Не хочет признаваться, что не понимает, где он, потому что это у них с дедом такая давняя игра: Ной закрывает глаза, а дед везет его туда, где они ни разу не были. Порой приходится зажмуриваться крепко-накрепко, пока они с дедом четыре раза пересаживаются с автобуса на автобус, а иногда дед просто уводит его в лес, что позади дома у озера. Бывает, они садятся в лодку и плывут долго-долго, так что Ной успевает заснуть, а когда уплывут подальше, дед шепнет:
«Открывай глаза!» и выдаст Ною карту, компас и задание рассчитать, как им вернуться назад. Дед убежден, что Ной обязательно справится, поскольку в две вещи на свете верит непоколебимо: в математику и внука. Когда дед был молодой, группа мужчин и женщин рассчитала, как отправить трех человек на Луну, и математика доставила всю троицу туда и обратно.
Но у этого места нет координат, отсюда нет дорог, и ни на каких картах его нет.
Ной вспомнил, что сегодня дед попросил его закрыть глаза. Он помнил, как они улизнули из дома и как дед привел его к озеру: мальчик различит звуки и песни воды хоть с открытыми, хоть с закрытыми глазами. Помнил мокрые доски под ногами, когда садился в лодку, а дальше – ничего. Как они с дедом оказались здесь, на скамейке с краю круглой площади, он припомнить не мог. Это какое-то неизвестное место, однако всё тут знакомо, словно кто-то тайком вынес все вещи, с которыми ты вырос, и перевез их в другой дом.
Вон чуть в сторонке стоит письменный стол, точь-в-точь как у деда в кабинете, а на нем калькулятор и листки в клетку. Дед, который тихонько насвистывал печальную мелодию, вдруг прерывается, чтобы шепнуть:
– Площадь за ночь опять уменьшилась.
И снова принимается свистеть. Мальчик вопросительно на него посмотрел, дед растерялся: он не знал, что говорит вслух.
– Прости, Нойной, я забыл, что тут все мысли слышны.
Дед всегда зовет его Нойноем, потому что имя внука ему нравится в два раза больше, чем имена остальных людей. И накрывает ему голову ладонью, – не ерошит волосы, а просто кладет на них пальцы.
– Бояться нечего, Нойной!
Под скамейкой цветут гиацинты – миллионы фиолетовых ладошек протягиваются со стеблей, чтобы ухватить солнечные лучи. Мальчику знакомы эти цветы, они бабушкины и пахнут Рождеством. Для других детей Рождество пахнет имбирным печеньем и глёгом, но для человека, чья бабушка любила все, что растет, Рождество всегда будет пахнуть гиацинтами. Между цветов поблескивают осколки стекла и ключи, словно кто-то держал ключи в стеклянной банке и вдруг уронил ее и разбил.