— И что скажешь, Фиктор Хуманум? — обратился ко мне Его Честь Смитсон.
— А я правда могу выбирать, Ваша Честь? — для начала уточнил я.
— Ты меня слышал, гражданин, — нахмурился судья. — Я, как судья, УЖЕ сказал — выбор у тебя есть! Знал бы — подумал, потому что выход это такой, что, может, и окажется Джонсон полтыщи ауресов должен, — с сарказмом произнёс Смитсон. — Если ты, Фиктор, примешь предложение и убежишь.
— Так я, Ваша Честь, бегать не собираюсь. Потому что убегать мне только в преступники и бездомные. Глупо это, — подбирая слова, стал рассуждать я. — Вы, Ваша Честь, и вы, полисмен Джонсон, ко мне добры. Так что не только глупо выйдет, но и бесчестно. А в бесчестии меня ещё никто не упрекнул! — на последнем я даже нахмурился, потому что честность — ценность, которая всегда со мной, и которую никто не отберёт!
Недоговорить что-то — это нормально (хотя и глупо иной раз), но врать и обманывать людей, которые к тебе добры — просто мерзко! Да и просто не сделавших ничего плохого — дурно. Вот если человек тебе зла желает… Но там совсем другой разговор.
— Ну и хорошо, раз так. Так скажи, что выбираешь, парень?
— Если можно — на Вольного Торговца, — решился я. — Я бы в мастерской бы поработал… — вздохнул я, но не заплакал. — Но не выйдет, видимо.
— Да, не выйдет. Сложилось так. А может, и повезёт тебе, парень. Значит — быть посему. Полисмен Джонс, ты — поручитель Фиктора Хуманума, и средства, им должные, внесёшь ты. Принимаешь это?
Полисмен задумался, смотря то на меня, то на судью, то на потолок зальчика. И понятно — говорить я всякое могу, а вот если сбегу? И будет он, по закону, должен полтысячи ауресов! Но кричать, что я «правдивый», я не стал. Один раз сказал — и довольно. И так в этом суде чуть не разрыдался раз… Много раз. Кроме того, я хотя и сказал, а сам до конца не уверен. Так что пусть будет, как будет. Не захочет полисмен Джонс рисковать — пойду в военные. И ему слова плохого не скажу, потому что всё равно отнёсся ко мне хорошо.
— Принимаю, ваша честь, — махнул рукой полисмен.
— Так тому и быть, — кивнул судья, а цверга застучала по текстовой доске, фиксируя судебное решение
— Пойдём, парень, — обратился ко мне Джонс, явно хотел что-то добавить, но ухмыльнулся каким-то своим мыслям, махнул рукой и уже бодрее повторил: — Просто пойдём.
Полисмен Джонс повёл меня из суда. Не шёл впереди — видно, настолько не доверял. Да и с чего бы ему доверять неизвестному мальчишке? Но и не «конвоировал», покрикивая из-за спины, куда идти. А я шёл и даже не думал — а просто печалился о судьбе своей. Ну как-то выходило обидно, по-дурацки и страшно, если уж начистоту. Это ещё мне за сегодня повезло, несказанно, три раза: сидха не стала меня давить, а могла. Полисмен и судья отнеслись ко мне хорошо, а могли — по закону. Ну то есть и сейчас — по закону, но в мою пользу, а можно, как говорится, «по Букве Закона». И тогда… лучше не думать, передёрнуло меня.