— Сейчас узнаем, — ответил я и надорвал конверт.
Внутри лежал лист — плотный, высокого качества, с водяным знаком, который проступал на свет тонкими линиями. Формата он был не крупного, примерно пол листа писчей бумаги. Почерк — ровный, каллиграфический, писарский, с теми удлиненными хвостиками у букв, какие вырабатываются годами упражнений. Внизу листа стояла подпись, сделанная другой рукой, размашистее и живее, немного иными чернилами: «Александръ». И рядом — сургучная печать, малая императорская. У бумаги даже было собственное название: высочайший рескрипт.
С неким предвкушением, даже не зная — положительным или же просто азартным, я начал читать:
'Роман Сергеевич!
Внимание Мое давно уже обращено было на труды ваши по составлению проекта отмены крепостного права. Ныне, ознакомясь с оным во всей полноте, Я с особым удовольствием усмотрел, что вы, не облекаясь обязанностью службы, единственно по искреннему сознанию долга пред Россиею, посвятили познания и силы ваши делу, близко касающемуся благосостояния ее.
Обдуманность предлагаемых мер, ясность и точность изложения, равно как и полное понимание потребностей государства, коими ознаменован сей труд, внушили Мне доверие к нему и побудили обратить на него особое Мое внимание.
В изъявление душевной Моей признательности и совершенного благоволения за труды ваши на пользу отечества, Я всемилостивейше жалую вам золотую медаль «За усердiе», для ношения на шее на ленте ордена Св. Владимира.
Пребываю к вам благосклонный
Александръ'.
Читал я молча, а потому, когда поднял взгляд, то увидел недоумевающие глаза Насти и кузины.
— Жалуют медаль, — ответил я на их молчаливый вопрос. — За проект.
Курьер, который все также топтался у двери, будто только этих моих слов и ждал и тут же шагнул вперед.
— Позвольте, ваше благородие, — произнес он и полез в портфель. — Вот и сама награда.
Он извлек из бархатного мешочка медаль и подал мне на ладони, как подают на подносе. Золото было тяжелым и холодным на ощупь. На лицевой стороне, в профиль, был оттиснут сам император — борода, пробор, спокойное лицо. Я перевернул медаль: на обороте вилась надпись «За усердiе». Круглая, крупная, размером почти с мою ладонь в поперечнике. В верхней части была проушина, в которую была вставлена и сама лента, чтобы носить медаль на шее — бордовая, из шелка, с черными широкими полосами по краям.
— Благодарю, — сказал я.
Курьер поклонился, подобрал свой портфель и вышел. Дверь закрылась, и в прихожей стало тихо.
Я обернулся.
Настя стояла с открытым ртом. Но Александра… Александра смотрела на медаль так, будто перед ней разверзлась икона. У нее даже руки отнялись от полотенца, которое она держала, и то медленно поползло на пол. Я в жизни не видел у нее такого лица — не изумления даже, а какого-то растерянного благоговения. Кажется, она в эту минуту впервые по-настоящему осознала, что ее кузен не просто так возился вечерами над какими-то бумагами, а реально работал над делом, которое способно перевернуть жизнь всей страны. И мои слова про «дело государственной важности» — не пустое бахвальство юнца.