Мужчина обмакнул перо и вывел первую строку.
Рядом лежала депеша, и он все время видел ее краем глаза. «Саратовская губерния. Прежде прочих мест империи», — билось в его голове.
Алексей Дмитриевич написал: «способствовавшему своим усердием и познаниями составлению помянутого проекта» — и задержал перо. Строка эта, на его взгляд, была неправдой. А правдой было то, что без заседаний комитета, без сентябрьских представлений и без тех справок, что он недавно гнал в Петербург, никакой почвы под чужим проектом не было бы вовсе. Но что уж теперь. Без личной встречи и беседы подобное до молодого человека не донести. А там, глядишь, Винокуров поймет, что нужно быть благодарным ему, Алексею Дмитриевичу, и замолвит за него слово перед государем.
Спасибо всем, кто поставил лайк!) Главе в субботу — быть! Скажу больше — завтра открываю подписку, а потому будет две главы. Но если наберется 400 лайков, то и в воскресенье выложу еще одну главу вне плана)
Глава 10
Бонусная глава за 300 лайков) до 400 осталось немного) и тогда завтра выйдет еще одна глава вне графика)
24 января 1860 года
Дубовка. Квартира Губина
Нарочный из Саратова приехал в Дубовку поздним вечером. Одет он был в тулуп, на лице выделялись заиндевевшие усы, а конверт с письмом губернатора лежал в клеенке за пазухой. Василий Емельянович принял пакет, расписался в получении и отпустил человека греться. Только потом, оставшись один, сломал сургуч и развернул лист.
Отправитель письма весьма удивил исправника. Аж сам губернатор ему писал! Собственноручно, без обычного канцелярского многословия — коротко и по делу: доставить сведения о дворянине Романе Сергеевиче Винокурове. Где его имение, в каком состоянии дела, что за отец, кто в доме бывает, чем занимаются его люди. Причем он, Игнатьев, требовал и того, что лежит в бумагах, и того, что в бумаги не попадает никогда. Дело особой важности. Огласки не производить, переписки с уездным судом не заводить.
Прочитав, Василий Емельянович откинулся в кресле и задумался, что же вытворил Роман в этот раз?
Хотя первое, что шевельнулось в нем, было иной, весьма приятной мыслью: заметили. Шесть лет в уезде, а он, тридцатилетний исправник с одной деревенькой в тридцать душ, ни разу не удостоился губернаторского почерка на конверте. Второе, что пришло, было куда спокойнее и полезнее первого: за такую бумагу денег не платят, но она кладет начало. Сегодня сведения, завтра поручение, послезавтра чин, а там и еще чего добыть можно.
Губин встал и прошелся по комнате, поглядывая в окно, где ветер волок поземку по улице. О Винокурове он знал побольше, чем можно было уложить в донесение, только не все из этого годилось наверх.