— Знаешь, что я думаю, глядя на это? — сказала Кристина после долгого молчания.

— Что?

— Что мы не единственные, кто потерял человечность. Посмотри на этот свет — он прекрасен, но холоден. Он светит, но не греет. Он движется, но не живет. Мы все здесь — северное сияние, лед, ты и я — мы все прекрасные мертвецы.

Виктор повернулся на бок, чтобы посмотреть на нее. В свете северного сияния Кристина выглядела еще более неземной — ее кожа отражала зеленые и синие огни, волосы казались сотканными из самого света.

— Но ты все еще красивая, — сказал он, и слова эти удивили его самого. Он не планировал их произносить.

— Красота без жизни — это украшение для могилы, — ответила она, но в ее голосе не было горечи. Только констатация факта.

— Возможно. Но иногда украшения становятся искусством.

Кристина повернулась к нему, и их лица оказались совсем близко. В свете северного сияния ее глаза казались живыми, полными отражений небесных огней.

— Ты считаешь нас искусством?

— Я считаю нас попыткой. Попыткой стать чем-то большим, чем смертные. Может быть, мы не получили того, чего хотели, но мы получили что-то другое.

— Что именно?

— Время. Бесконечное время, чтобы понять, что мы потеряли. И, возможно, найти способ это вернуть.

Над ними северное сияние разгоралось особенно ярко, и весь купол обсерватории наполнился зеленым светом. В этом свете они видели друг друга такими, какие они есть — не людьми, не монстрами, а чем-то промежуточным, чем-то ищущим свое место в мире.

Кристина протянула руку и коснулась лица Виктора. Ее прикосновение было холодным, но в нем была нежность — эмоция, которую она считала утраченной навсегда.

— Когда ты касаешься меня, я почти помню, что значит чувствовать, — шепнула она.

— А когда ты смотришь на меня, я почти помню, что значит быть живым, — ответил он.

Они приближались друг к другу медленно, осторожно, как два осколка льда, которые могут либо слиться воедино, либо разбиться от столкновения. Их поцелуй был первым настоящим физическим проявлением близости между двумя существами, которые думали, что навсегда потеряли способность к интимности.

Губы Кристины были холодны как снег, но в них была мягкость, которой не было в остальном ее ледяном царстве. Виктор целовал ее осторожно, словно боясь, что она растает или разобьется. Но она отвечала на поцелуй с неожиданной страстью — не человеческой страстью, а чем-то новым, рожденным из их общего одиночества.

Когда они отстранились, в глазах каждого было что-то новое — не любовь в привычном смысле, но узнавание себя в другом.