Вася пришёл. А когда очнулся следующим утром с чугунной головой и полным провалом в памяти, выяснилось, что проиграл не только всю заначку и часы, но и остался должен две тысячи рублей. Он попытался было возразить, но один из игроков, урка с нехорошим, магнетическим взглядом, посмотрел на него так, что у Васи похолодело в кишках и желудке. Взгляд хищника, кобры, гипнотизирующей кролика. Надо ли говорить, что Котов побожился рассчитаться? Срока дали неделю.

И вот, спустя десять дней, Вася Котов возвращался из дома Хромого в свою пятиэтажку, где снимал комнату у пожилой женщины. Он шёл, втянув голову в плечи, ожидая худшего и лихорадочно пытался придумать выход из ситуации. Саша Ткаченко сегодня отпустил его домой «отоспаться», но домой идти не хотелось, там его вполне могли ждать. А из двух тысяч удалось наскрести всего четыреста пятьдесят рублей. Даже не четверть. И что делать со всем этим? Признаться своим? Зачем? Чтобы получить клеймо лопуха, стать изгоем, лишиться коллектива? Для Васи это была не просто социальная смерть, это был крах всего. Гибель того самого смысла, ради которого он жил.

— Эй, пацанчик! Ходь сюды! — раздался сзади знакомый сиплый голос.

Вася вздрогнул, будто током ударили, и обернулся. Точно. Чёрноволосый, коротко стриженный мужик лет сорока пяти, Витя Кисляк, собственной персоной стоял у соседнего подъезда в компании того самого Артёма, который и затащил его на тот злополучный катран.

— Добрый вечер… — Вася мысленно тяжело вздохнул и, как на эшафот, подошёл к парочке.

— Ага, вечер! Деньгу принёс? Два дня как просрочил, пацанчик, — беззлобно, даже как-то буднично, бросил Кисляк.

— Вот! — Вася запустил руку во внутренний карман куртки и достал тощую пачку рублей, перетянутую резинкой. — Тут четыреста пятьдесят. Всё, что смог найти.

— Чё ты лепишь? Я тебе чё, соседка, что на новые лампочки в подъезде собирает? — нахмурился Кисляк, и в оскале блеснули жёлтые зубы с металлическими фиксами. — Чё ещё есть? В хате твоей?

— Да нет у меня больше ничего! У ребят занял, сколько смог собрать! — голос Васи сорвался на нервный, истеричный фальцет. — Ну хочешь, ватник свой отдам? Надо? Нет у меня денег! Честное армейское!

Гнетущее чувство долга, висевшее на нём последние дни, наконец прорвалось наружу. Он был готов к чему угодно — к удару, к ножу в бок, — лишь бы этот давящий ужас наконец закончился.

— Не верещи, как баба! — поморщился Кисляк. — Нет у тебя? А у кого есть? У корешков? Думай! — он поймал взгляд парня, и Вася снова провалился в липкий, животный ужас, исходящий от этих чёрных, немигающих глаз.