Глеб опустился на кровать. В голове роилась тонна мыслей, буквально сбивая одна другую, так что не получалось сосредоточиться ни на чём конкретном. Приняв единственно возможное решение, что утро вечера мудренее, он скинул ботинки, кое-как завернулся в одеяло и заснул.

Утро облегчения не принесло — всё происходящее не оказалось лишь дурным сном. Глеб зевнул, глянул на тусклые лучи солнца, пробивающиеся сквозь решётку окна. Кроме как сходить с ума в этой крошечной комнатушке других дел как будто не было вовсе, так что Глеб попытался снова заснуть, но сон, как назло не шёл. Через несколько часов он услышал резкий удар в дверь камеры и открылось маленькое окошко возле пола. Откинулась небольшая дверца и на неё чья-то узкая бледная рука поставила миску с кашей, в которую была воткнута деревянная ложка.

— Завтрак, — послышался через дверь голос. — Забирай шустрее.

Глеб забрал миску, повозил ложкой в клейкой серой массе каши. Выбирать всё равно было не из чего, так что зажмурившись и стараясь не вдыхать её сомнительный аромат, начал быстро поедать завтрак, стараясь глотать не прожёвывая, лишь бы, не дай бог, не почувствовать в полной мере этот вкус. Это неприятное действо хоть как-то скоротало ещё несколько минут, потому что когда ложка стукнула о пустое дно, снова наступила смертная скука.

Ещё примерно через час в окошко возле пола просунулась та же бледная рука и голос потребовал вернуть посуду. Глеб на своей шкуре начал чувствовать, что ощущают люди, запертые в одиночке. Ещё и суток не прошло, как от невозможности с кем-то поговорить, спросить совета, поделиться сомнениями и планами, хотя почитать что-то, голова буквально начинала разрываться от мыслей. Он начал ходить по камере взад-вперёд, разговаривать сам с собой, отжиматься и приседать, лишь бы хоть чем-то занять тело и разум. Неизвестность сколько его тут продержат, только сильнее сводила с ума.

Неожиданно в тюремном коридоре снова послышались шаги. Слух Глеба, обострённый уже до невозможности жадно ловил эти звуки, а когда в замке заскрежетал ключ, сердце, казалось, и вовсе выпрыгнет из груди.

На пороге, однако, стояла не Анна Витольдовна, а очередной угрюмый охранник.

— На выход, — сказал он. — Прогулка.

Внутренне ликуя, Глеб вышел из камеры, и только что не пританцовывая пошёл вслед за конвоиром. Снова длинные петли коридоров, разделённые решётчатыми дверьми, и вот, наконец, открывается последняя, впуская в тюрьму серое осеннее солнце, показавшееся Глебу самым тёплым и ослепительным.

Он вышел в небольшой внутренний дворик тюрьмы, во все легкие втянул прохладный воздух. В окружении кирпичных стен по вытоптанной и утрамбованной земле прогуливались десятка два человек. Кто-то был ещё в гражданской одежде, кто-то уже в серых робах и круглых шапочках. Глеб внутренне радовался возможности пройтись более чем на четыре шага подряд, видеть солнце, да что там, может и поговорить с кем-то, как пёс, которого хозяин, наконец, взял на прогулку в парк. Но внутри жгло какое-то странное чувство. Что-то было не так. Глеб усилием воли задавил в себе эту бесполезную эйфорию от свежего воздуха, и сосредоточился на том, что пыталось ему сигнализировать подсознание.