— Сейчас прямо. Потом налево и там опять прямо, до третьего поворота, — поделился усатый навигатор, устремляясь вперёд.
Глеб послушно бежал за ним. Под ногам начало хлюпать, видимо сюда проникали грунтовые воды. Порфирий, стойко выдержав водную преграду, добежал до нужной двери и едва Глеб отворил её, выскочил во тьму.
Глеб последовал за ним и к своему удивлению оказался за стеной тюрьмы.
— Что ждёшь? Когда фонарь наведут? — поторопил его кот.
Нет, этого Глеб вовсе не ждал. Пригнувшись, он поспешил затеряться во тьме, хоть и жалел, что белую рубашку слишком видно даже ночью.
Но всё прошло удачно. Ни окриков, ни выстрелов, ни воя сирен и собак.
Минут через двадцать, после того как они миновали грязный овраг с осклизлыми стенками и преграду из колючих кустов, кот вывел его на дорогу и сел, начав вылизывать шерсть испачканную в глине.
— Нашли вы, конечно, время для процедур, — поддел его Глеб, но кот даже ухом не повёл.
Он сидел и занимался своими делами до того момента, когда на дороге не показалась машина. Паромобиль ехал с выключенными фарами. И как-то медленно, словно крался.
Глеб хотел нырнуть в кусты, но его остановил голос Порфирия Григорьевича:
— Стойте тут, мой героический друг, иначе придётся за вами вновь лезть, а вторично я на такое не соглашусь даже за контейнер тунца первой свежести.
Слушаясь кота, Глеб, ощущая себя сыном мельника из сказки, дождался свою карету. Он уже прикидывал, станет ли Порфирий сообщать, что маркиза Карабаса обокрали грабители, но не понадобилось.
Паромобиль остановился и кто-то открыл изнутри дверь. Кот тут же запрыгнул внутрь, а Глеб замешкался, не зная, что его ждёт.
— Вам нужно особое приглашение, Глеб Яковлевич? — Анна, выглянув, смерила его всё тем же ледяным взглядом и внезапно усмехнулась, точно удачно пошутила.
Глеб молча сел рядом с ней. Закрыл дверь и машина понеслась сквозь ночь, унося их прочь от негостеприимных стен «Холодного ключа».
— Не думал, что скажу это когда-нибудь, но чертовски рад вас видеть, Анна Витольдовна, — сказал Глеб, разваливаясь поудобнее в пассажирском кресле автомобиля, которое после деревянных тюремных нар казалось мягким, будто подушка с лебяжьим пухом.
— Не думала, — в тон ему ответила Воронцова, — что когда-нибудь мне придётся так часто переживать за жизнь своего стажёра.
— И никто из вас двоих, разумеется, не думал обо мне, эгоисты, — проворчал с заднего сидения Порфирий Григорьевич, беззастенчиво потираясь об обивку кресла, чтобы вытереть с шерсти воду и грязь. — Жизнью тут ради вас рискуешь, а даже и тунца никто не подумает предложить. Люди, что с вас взять.