— Прохор, — окликнул парня, который уже рвался бежать. — Подожди.

Он остановился, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Чего?

— Про этот цех, — я кивнул на дверь за моей спиной. — Никому не рассказывай. Пусть остаётся проклятым местом, куда никто не суётся. Понял?

Прошка нахмурился.

— А зачем?

— Затем, — я посмотрел ему в глаза.

Парень помолчал, потом кивнул.

— Ладно, буду молчать. Всё равно никто не поверит, что я туда заходил.

Хороший ответ. Возможно, этот деревенский парнишка не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Ну что, пошли? — Прошка снова заулыбался. — До деревни вёрст пять, к обеду доберёмся!

Я кивнул и, опираясь на костыль, двинулся за ним.

Путь до деревни оказался настоящим испытанием — не столько физическим, хотя хромая нога давала о себе знать с каждым шагом, сколько информационным. Прошка, окрылённый надеждой, не затыкался ни на секунду. Слова сыпались из него, как горох из дырявого мешка, и я едва успевал сортировать полезную информацию от пустой болтовни.

— … а я ему говорю: «Ванька, ты дурень, разве ж можно шестерню маслом подсолнечным мазать?» А он мне: «А чем ещё-то?» А я ему: «Конским салом надобно, дурья башка!» А он мне…

Тропинка петляла между кочками и зарослями камыша. Под ногами чавкала болотная жижа, просачиваясь сквозь щели в изношенных сапогах. Я старался ступать осторожно, но костыль то и дело проваливался в топкую почву, грозя уронить меня лицом в грязь.

— … а потом ещё и Марфа прибежала, кричит: «Караул, Воронок встал!» А мы думали помер. А он не помер, просто встал. Стоит, значит, и не шевелится. Батя его палкой ткнул — ни гу-гу. Кристалл проверил, тот светится, а он всё одно стоит…

Кристалл светится, но механизм не работает — интересно. Это может означать, что проблема не в источнике энергии, а в трансмиссии или системе управления. Если повезёт, просто какая-нибудь шестерня заклинила или трос порвался.

— … а я бы в губернию подался, честное слово! Там, говорят, мастерам хорошо платят. По пять, а то и по десять рублей в месяц! Представляешь? Десять рублей! Это ж… это ж…

— Это много, — согласился, когда Прошка замолчал, не в силах подобрать сравнение.

— Вот-вот! Много! А здесь что? Поле, грязь, работа от рассвета до заката, и никаких перспектив. Батя говорит: «Земля — это всё, Прошка. Без земли человек — никто». А я думаю: без механизмов нынче земля мёртвая. Вот сломались наши лошадки и всё, конец.

Мудрый парень, хоть и болтливый. В его рассуждениях была своя логика, жестокая логика мира, где человек зависит от машин так же, как в моём мире зависел от электричества и интернета.