— А ты сам-то что умеешь? — спросил я, пользуясь короткой паузой в его монологе.

— Я-то? — Прошка задумался. — Ну… пахать могу, сеять, убирать. За механизмами следить умею маленько — смазать там, почистить. Простое чего-нибудь подкрутить, но чинить по-настоящему — нет, этому учиться надо.

— А где учат?

— В губернии, ясно дело! Там есть… как их… — он наморщил лоб, вспоминая слово, — мануфактуры! Вот! На мануфактурах берут учеников. Платят гроши первые годы, зато потом можешь стать настоящим мастером.

Мануфактуры. Государственные или частные? Какой уровень технологий? Какие стандарты? Вопросов было больше, чем ответов, но каждый кусочек информации вставал на своё место в общей картине.

— А этот цех… — я кивнул назад, в сторону заброшенного завода, — что про него знаешь? Кто его построил? Когда?

Прошка поёжился.

— Да кто ж его знает. Старики бают, лет двадцать назад там что-то было — мануфактура или вроде того. А потом… — он замолчал.

— Что потом?

— Не ведаю, — парень отвёл глаза. — Говорю же, место проклятое. Люди его стороной обходят. Батя сказывал, его дед ещё помнил, как там огни горели по ночам. А потом всё — тишина. Только болото наступает.

Двадцать лет. Примерно столько же, сколько прошло с того дня, когда железный богатырь в цеху был… что? Выключен? Брошен? Забыт?

Что-то здесь не сходилось. Трёхметровый боевой голем — это не игрушка, не декоративная безделушка. Это военная техника, стоящая, судя по всему, огромных денег. Такие вещи не бросают посреди болота без веской причины.

Какая-то тайна здесь скрыта. И рано или поздно я её разгадаю.

— Смотри! — Прошка вдруг остановился и указал вперёд. — Вон она, деревня!

Я поднял голову и увидел.

Малые Выселки предстали передо мной во всей своей убогой красе.

Десятка полтора изб, сбившихся в кучу на небольшом возвышении посреди болота. Покосившиеся заборы из почерневших от времени жердей. Соломенные крыши, кое-где латаные дерюгой. Узкие улочки, больше похожие на канавы, заполненные грязью и нечистотами.

Смотрел на это зрелище и чувствовал, как что-то сжимается внутри.

Это было… страшно.

Я вырос в двадцать первом веке, в мире горячей воды из крана, центрального отопления, супермаркетов на каждом углу. В мире, где даже бедность выглядела иначе, чем то, что я видел перед собой.

А здесь… здесь было средневековье — настоящее, беспощадное средневековье, где человек рождается, живёт и умирает в грязи, не зная ничего, кроме тяжёлого труда и постоянного страха перед голодом.

— Пётр? — голос Прошки вырвал меня из оцепенения. — Ты чего застыл?