– Я говорил, что мне предложили протез на палец? – спросил Харри, помахивая в воздухе правой рукой. – Но мне и так нравится. Четыре пальца. Как у мультяшки.

– А что ты сделал с пальцем?

– Да вот, решил было передать его в дар Институту анатомии, но они почему-то отказались. Видно, придется его засушить и положить на рабочий стол. У Хагена же лежит японский мизинец. Думаю, мой средний как раз подойдет в качестве сувенира от Холе.

Все рассмеялись.

– А как дела у Олега и Ракели? – спросила Беата.

– До удивления хорошо, – ответил Харри. – Они молодцы.

– А Катрина Братт?

– Лучше. Я навещал ее на прошлой неделе. Возвращается на работу в феврале. Поедет обратно в отдел нравов в Берген.

– Правда? А она не начнет в ярости палить по людям?

– Нет. Все не так, как мне представлялось. Она вообще ездила на задержание с пустым револьвером. Вот почему она так решительно нажимала на спусковой крючок, что я слышал щелчок курка. Я должен был догадаться.

– Почему?

– Потому что, когда переходишь из одного полицейского управления в другое, сдаешь свой револьвер, а там получаешь новый и две коробки патронов. А в столе у Катрины я нашел как раз две коробки, нераскрытые.

Немного помолчали.

– Здорово, что она выздоровела, – сказала Беата.

– Да, – согласился Харри, а сам подумал, что и вправду, кажется, все наладилось.

Когда он заехал к Катрине, находившейся в квартире у матери в Бергене, она только что приняла душ после долгого кросса по холмам Саннвиксфьеллет. Мать угощала их чаем, а Катрина сидела с еще мокрыми волосами, румяная, и рассказывала, как дело отца стало для нее наваждением. Она попросила прощения за то, что втянула в это дело и его, хотя в ее взгляде Харри не разглядел ни тени сожаления.

– Мой психиатр говорит, что на сегодняшний день я, можно считать, здорова, – добавила она, пожимая плечами. – Это дело преследовало меня с самого детства, но теперь наконец я сделала все, что могла, во всем разобралась и могу жить дальше.

– Перекладывать бумажки в отделе нравов?

– Начну там, а дальше посмотрим. Бывает, что и премьер-министры возвращаются на свои посты. – И ее взгляд скользнул в окно, на фьорд. Возможно, туда, где лежит Финнёй.

Выходя от Катрины, Харри был уверен, что боль не покинула ее душу и останется с ней навсегда.

Он посмотрел на свои ладони. Эуне прав: если бы каждый рожденный на земле был чудесным совершенством, жизнь, по сути, стала бы глобальным разрушением самой себя.

В дверь постучала медсестра:

– Укольчики, Эуне!

– Сестра, давайте пропустим разок?

– Нельзя.

Столе Эуне вздохнул:

– Сестра, что хуже: убить человека, который хочет жить, или не давать умереть тому, кто хочет умереть?