Гриша долго не знал, что именно произошло в ту осень. Лишь потом, когда бабушка случайно проговорилась, он понял, что перед самой смертью мать продала все акции, закрыла счета и написала Елене огромное письмо, в котором просила "очистить имя семьи". Но ни писем, ни объяснений никто не нашёл – только банковский перевод и ряд невнятных распечаток из нотариуса, где фигурировала фамилия Петровой.
Снотворное она выпила аккуратно, не оставив ни записки, ни истерики. Даже в этом поступке была бухгалтерская выверенность: на столе осталась только пачка таблеток, стакан воды и последний номер «Собеседника», в котором кто-то очень убедительно доказывал, что депрессия – это выдумка для ленивых.
Бабушка жила с ними в Москве, поэтому он просто остался у неё.
Тем временем, Маргарита свернула с проспекта и резко затормозила у еще одного светофора. Она не смотрела на него, но каждая мышца на лице выдавала нетерпение.
– Ваш отец сейчас где?
– Где-то в Самаре, – сказал Гриша. – Давно не общаемся. Он ушел, когда мама еще была жива.
– Удивительно, – сказала она, иронически растягивая гласные. – А говорят, мужчины стабильнее женщин.
Гриша улыбнулся – в этот раз искренне. Маргарита говорила так, будто выписывала диагноз, и это ему нравилось.
– Стабильнее только кошачья шерсть на черном пальто, – ответил он.
Дальше они ехали молча. На одном из перекрёстков перед особняком Петровых стояла старушка с ржавой тележкой: она торговала вяленой рыбой и семечками в пакетах от «Дикси». Гриша вспомнил, как мать часто покупала такие пакеты по дороге с работы. Это было их молчаливое правило: хоть что-то должно повторяться, чтобы не сойти с ума.
Они въехали в старый квартал, где дома уже не пытались быть новыми, а честно несли свой возраст. Фасады были украшены лепниной, изогнутые балконы поддерживали скрипучие ограждения, а в подъездах пахло сыростью, советским детством и протухшими газетами. Вот здесь, подумал Гриша, заканчивается всякое притворство.
Машина свернула к особняку, и первые сумерки дня окрасили фасад в ядовито-оранжевый. За высоким забором виднелись кованые ворота, а в окнах дома мерцал теплый свет. На ступенях у входа стоял силуэт, который в сумерках казался либо статуей, либо призраком. Гриша машинально выпрямил спину, как делают в присутствии чего-то достойного или страшного.
Маргарита резко повернула и остановила машину у черного забора, за которым виднелись фонари и искривлённая мраморная дорожка. Ворота открылись сами собой – сработал сигнал с брелка, и Гриша отметил: у них всё продумано, даже если выглядит это, как нелепый спектакль.